НЕЗАБЫВАЕМОЕ
* * *

Была война

Нет, та война началась не 22 июня 1941 года "ровно в 4 часа", как поётся, а значительно раньше. Для меня. И завершилась победой не 9 мая 1945-го, а на десятки лет позднее. Повторяю: для меня. И завершилась ли она вообще? И победой ли?

Когда мне надо заполнить в анкете графу об образовании, я пишу: неоконченное начальное. Пишу правду.

Вспоминается. Как-то я из любопытства заглянул к старшеклассникам. А в деревне у нас тогда, в тридцатые годы, школа была только четырёхклассная. Учительница проводила опыт: в одну стеклянную банку, наполненную до краёв жидкостью одного цвета, забыл я, кажется, зелёного, вливала жидкость другого цвета, кажется синего. Что-то вроде этого.

Излишки выплёскивались через край в поддон. Скоро зелёного в банке стало меньше, а синего больше. И следовал вывод: одна масса не может не вытеснять другую. И добавила учительница: вы, ребята, тоже сосуды для наполнения...

Все засмеялись, всем стало весело. Кто-то из пацанов шлёпнул меня ладонью по затылку, приговорив: эй, сосуд!

Моя фантазия так ярко представила меня сосудом, что я даже заболел, придя домой.

Но "наполняться" мне не пришлось. Когда я стал учиться в четвёртом классе, образование оборвалось, так как в ту зиму мы всей семьёй, потеряв отца, осуждённого по 58-й, были вынуждены покинуть деревню.

А в городе Новосибирске учёба не сложилась. Мы с мамой - нас пятеро - не имея права на постоянное жительство, ютились по съёмным углам. Перемещались с улицы на улицу.

А вскоре началась и война: фашист Гитлер напал на Советский Союз. Все сбегались к столбу, на котором висел громкоговоритель, и слушали жуткие новости: "Несмотря на героические подвиги нашей Красной армии, врагу удаётся захватывать наши города".

Мальчишки работали на заводах, эвакуированных в Сибирь из Киева, Ленинграда... Я работал в цехе электросварщиком. На фронт, в начале 42-го, под Сталинград, ушёл брат Вася, у него ещё не росла борода. Оттуда он не вернулся.

А я в то же время по недоумию, по слабости характера и воли совершил тяжкое преступление - не сдал Васину хлебную карточку в отдел кадров, а выкупил на неё пайку хлеба и съел.

Месяцы в тюремной камере, а потом - лагерь под городком Бердском (Новосибирская область) и... знаменитая Томская колония для малолетних преступников.

До сих пор не пойму, зачем надо было столь разумной советской власти отрывать меня от электросварочного станка и заставлять под стражей делать работу не столь важную - зачем?

В лагере бригада из мальчишек ходила в поле под овчарками добывать из-под снега кочаны мёрзлой капусты, дабы повар в зоне смог приготовить нам обед. Большинство ребят умерли в бараках от дизентерии. Я об этом написал в одной из автобиографических книг.

"Шёл 1942 год. В третьей декаде апреля низкие температуры продолжали сохраняться, снежный покров на земле если и убывал, то крайне медленно, лишь в полдень поднявшееся высоко солнце переламывало погоду. В бараках, где проживали парни-несовершеннолетки, меж тем пошла какая-то повальная эпидемия - от питания непроваренной мороженой овощью. Легендарная лагерная больница разом загрузилась под завязку. Те, кого не могли вместить в больничные палаты, оставались на нарах в своих бараках.

Всю хозбригаду кинули на это дело, то есть часть на подмогу санитарам, а часть - на захоронение умерших.

В мёрзлой земле выдалбливались могилы на вершине холма среди мелколесья. Умерших подвозили на лошадях хмурые вольнонаёмные мужики. Когда везли, то закрывали соломой, чтобы не привлекать внимание. Из зоны вывозились покойники обычно рано утром, до рассвета, когда ни прохожих, ни проезжих на дороге ещё не было, встретить и полюбопытствовать никто не мог.

Лишь сбегались поселковые собаки, да слеталось много воронья. Прогнать, шугануть собак было проще, они как-никак сохраняли в себе инстинкт послушания человеку, достаточно было пригрозить им лопатой, а вот с воронами ситуация обстояла куда сложнее: испробовав человечины, они переставали бояться, обезумев.

Гадкие эти птицы пикировали всей чёрной стаей. Пикировали с высоты. Не только на мёртвых пикировали, но и на живых. Галдело вороньё так, что проезжавшие в километре от холма по дороге грузовики останавливались, а водители выставляли головы из кабин.

Конвойные нервничали, им-то было велено управляться с таким деликатным делом тихо, скрытно, без постороннего внимания, чтобы слух по народу не пошёл. Никто в округе не должен знать, что в лагере начался массовый мор подростков, составлявших завтрашний оплот Красной армии и советского государства, как говорил Сталин.

Среди хоронимых прошло уже много знакомых лиц. Знакомых по прежней бригаде, по бараку.

Ввиду важности работ лагерное начальство распорядилось возить нам обед горячий непосредственно на объект. Картошка в супе, как прежде, была нечищеная, но зато промытая, и в супе её густо.

Дело наше состояло в том, чтобы до полудня управиться с захоронением тех, кого подвезли до рассвета, а после полудня до наступления вечера успеть надолбить новые ямы, потому что наступившей ночью опять будет такой же привоз щедрого урожая..."

А в Томске, в колонии, у меня было другое дело: я шил на фабрике тапочки и возил для кочегарки из леса на паре лошадей дрова и уголь со станции. Приезжала мама. Было невыносимым видеть её глаза.

Я запрещал ей приезжать ко мне на свидание. Но она приезжала. И привозила тёплые носки, связанные из распущенных старых одежд, тёплые варежки.

В 17 я из колонии был взят в действующую армию. Это было в 1944-м. После соответствующей подготовки на учебном полигоне под Омском в товарных вагонах направился наш батальон на передовую линию фронта, в окопы. По дороге поезд подвергался бомбёжке, долго стоял на разбитых полустанках.

Удивляюсь, как вчерашние колонисты, ходившие на рабочий объект, на кожевенную фабрику, под строжайшим конвоем с овчарками, теперь не разбегались. Из других вагонов кто-то отставал, но потом догонял. Из нашего же вагона за тысячи километров никто не отставал, хотя могли бы, потому что бегали на привокзальный рынок, успевали что-то стащить у нерасторопных старух.

Было сознание, что скоро жизнь может закончиться. Доходили сводки, что потери на фронте огромные: наступать-то сложнее, чем обороняться. Красная армия наступала.

Пока нас везли, командование где-то в высоких штабах передумало: не на передовую линию колонистский батальон, не в окопы, а... срочно переодеть в красные погоны и в фуражки синие с красным верхом, что значило... мы попали в самые презираемые войска - НКВД.

И специальный отдельный наш батальон начал свой боевой, не менее опасный, чем в окопах, путь от Одесской области, через Молдавскую республику, через Румынию, Венгрию, через горы Австрии... Путь патрульно-постовой службы...

Память

Уж и не помню, как назывался тот населённый пункт в австрийских Альпах, куда была доставлена наша рота для несения патрульной службы.

Передовые танково-пехотные силы накануне выдавили с городских окраин последних гитлеровцев, долго державшихся, и вот теперь, чтобы ничего худого с населением не случилось, прислали, говорю, нас, краснопогонников, презираемых во всех родах войск.

Со мной, только-только отметившим своё восемнадцатилетние, в паре патрулировал Володя Маскаев, который был младше меня на целых полгода. Оба мы рядовые, однако право командовать было отдано мне. Нам для дежурства досталась железнодорожная станция с вокзалом.

Разбитый город. Глухая ночь. Если что где и светилось, то это были трассирующие пули, время от времени появляющиеся на чёрном горизонте.

На станцию нас привёл сержант и напомнил, что мы должны делать - задерживать подозрительных, проверять документы и при необходимости доставлять в комендатуру. Выдал по карманному фонарику, наказав не включать зря, не тратить дефицитные батарейки.

Обязанность у нас одна - действовать по уставу. Сержант мог бы и не повторять эту уставную обязанность, однако он, жалея нас, оставляемых в полной неизвестности, не только напомнил дважды, а и совсем по-граждански сказал: "Счастливо оставаться". И совсем уж по-отцовски, а не по-уставному, похлопал малорослого Володю по плечу. Сержант нырнул в темноту, как в омут.

На станцию тем временем прибыл очередной поезд. Надсадно пыхтя и пыхая, будто раненый зверь, он разбрызгивал по рельсам искры. Паровоз приволок с десяток вагонов, переполненных пассажирами. Пассажиры были не только внутри, но и снаружи, на крыше.

Это был мирный народ, уезжающий из освобождённой прифронтовой полосы. Все эти люди, конечно же, наши друзья, как говорил замполит, а мы их освободители. Они ждали русских несколько лет, когда мы придём, и вот, наконец, дождались.

Теперь наша задача уберечь их в мирной жизни от всяких преступных элементов, говорил наш ротный замполит, лейтенант Охапкин, раненый на ночной улице в Будапеште полторы недели назад и ещё не снявший гипса с подвешенной на бинтах руки:

"У СССР нет недругов, нет врагов, кроме гитлеровцев, и мы должны их выследить, обезвредить, где бы они ни скрывались".

Для того сейчас вот мы с Володей Маскаевым и толкались на перроне, чтобы "выследить" и "обезвредить". Володя, призванный из Тульской области, служил всего лишь первый месяц, а я-то служил уже почти год и носил кличку Старик.

Два или три дня назад Володя получил письмо от девушки, при всякой свободной минуте он доставал письмо из нагрудного кармана гимнастёрки и перечитывал. У нас, краснопогонников, были удобные гимнастёрки, с двумя накладными карманами. Бронзовые пуговицы с блеском золота.

Вот только обмотки на ногах ещё пока не всем заменили на сапоги. Мне же заменили на сапоги яловые. Напарник же мой пока в обмотках. Говорил, как только старшина выдаст ему такие же, как у меня, яловые сапоги, так сразу же он сфотографируется и пошлёт фотку своей девушке, она просит об этом. Володя смеялся, счастливый.

Временами в сердце проникало холодное ощущение опасности. То есть не то чтобы уж так нам было опасно, а как-то сразу пропадало настроение, внушённое замполитом относительно того, что мы тут свои, а не инородное тело, которое не может не вызывать у толпы чувство скрытой агрессии.

За полночь пришёл следующий поезд, его вагоны были также набиты народом. Ехали, конечно, и мародёры, увозя награбленные на войне ценности. Они-то наверняка не были рады нашему появлению на своём пути.

У Володи, выросшем в бедной колхозной деревне, было особое чутьё на этих "промысловиков". Он на расстоянии определял, что у кого в багаже. Однако брать мародёров нам не хотелось, дабы не конвоировать через тёмный город.

Мы рассчитывали взять хищника покрупнее, и это нам удалось с приходом нового поезда. Задержанный вёл себя крайне нервно и всё норовил незаметно отставить в темноту свои вещи. При досмотре обнаружилось несколько гранат-лимонок и ещё что-то из недозволенного, я уж не помню.

Володя остался на перроне, а я потащился с конвоируемым по тёмным улицам в комендатуру. Как уж я добрался через незнакомый город!

Вернулся на станцию уже перед рассветом. Володю не нашёл. Оббежал перрон с обеих сторон, забежал в вокзал. Спросил у дежурного. Спросил у рабочих, заливавших масло в вагонные буксы. Никто не знал, куда девался советский патруль.

Так Володя исчез навсегда...

В ту ночь не вернулись с патрульной службы ещё двенадцать ребят нашей роты. Исчезли...

Линия фронта прошла, а для нас, рядовых 4-й особой патрульной роты Особого батальона, война продолжалась - тихая, коварная...

Приезжала Володина девушка, искала любимого, плакала. У неё было такое же мелкое личико, как у Володи. И не было у нас, стоявших перед ней строем, другого ощущения, кроме как ощущения вины перед ней.

...Обращаюсь сегодня вот, через столько десятилетий, к сослуживцам 4-й роты нашей: кто живой - отзовитесь! Напишите.


Анатолий ЗЯБРЕВ.



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
ЖАР ИЗ ЛЕСА
На утро вторника в крае горели 987 гектаров леса. Днём ранее удалось ликвидировать лесные пожары в 19 районах региона на территории свыше одной тысячи гектаров.

КУРСОМ НА ПОДКАМЕННУЮ ТУНГУСКУ
В портах Красноярска и Лесосибирска полным ходом идёт погрузка судов Енисейского пароходства в рамках северного завоза.

КОРОТКО
* * *








Архив

Гидрометцентр России



Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork