ЛЮДИ, ВОЗЬМИТЕ ЗДОРОВЬЕ
(Публикуется по пятницам, начиная с N 3 за 12 января 2018 года)

10.

Эту ночь (НОЧЬ) я спал очень неспокойно, просыпался, чиркал спичкой, глядел на часы и ждал, когда в марлевое оконце войдёт рассвет.

Ночь лежала тяжело, она была влажная и глухая. Головешкин, Таня и Вася уехали в Слюдянку рисовать Байкал, там сейчас шторм, об этом сообщил приезжавший таксист. А Доржи ночевал где-то на левом берегу в юртах у своих земляков-бурятов.

И чудилось, что вокруг меня нет людей ни за километр, ни за десятки, ни за сотни километров, и на всей планете только я и тайга, загадочно настороженная в ночи, да неистовый Эхэ-Угун...

И ещё чудилось, что придёт медведь и с той стороны, где марлевое оконце, станет бить лапой и мять палатку, и хотя со мной ружьё, заряженное картечью, я всё равно погибну, потому что в полудремоте не успею выстрелить.

Я пробовал мысленно подшутить над собой, вспоминая Хемингуэя, говорившего, что истинный мужчина не боится смерти, а я, выходит, мужчина неистинный, поскольку боюсь смерти. Хемингуэй говорил, что мужчину, который не боится смерти, видно сразу, идёт ли он по улице, мурлыча под нос песенку, пишет ли бумаги, ухаживает ли за женщиной, а коль он превозмог боязнь смерти, то уж ни на земле, ни над землёй такому человеку нечего бояться, и он самый счастливый из всех. И у женщин нет сил пройти мимо такого мужчины, ему неведомы тревоги и опасения...

Перед сном я читал "Вечерние беседы" Максима Рыльского. Я стал думать о них. Внимание остановилось на том, как старик, всю жизнь молча любивший замужнюю женщину, признался ей в любви лишь после того, как она, тоже став старухой, овдовела, и она в свою очередь сказала, что она тоже любила его всю жизнь.

И очень красиво вышло у них, в статье не сказано, что было дальше, какие были ещё слова, но я представил, что они очень порадовались, что так вышло у них. И представил, что они теперь и из жизни уйдут с любовью. И сделалось от того веселее, и ночь стала не такой тяжёлой, и тайга не такой дикой...

Я снова стал дремать, и приснилось, будто кормил я поросят, поросята визжали, а я приплясывал от удовольствия. И какая-то сморщенная коричневая старуха в красном сарафане кивала мне из окна пальцем, подзывая, и я смутно догадывался, что это моя бабушка, в то же время сознавал, не может быть, чтобы в окне оказалась моя бабушка, потому что я хорошо помнил, как я бежал за чёрным длинным гробом, когда её хоронили...

За палаткой кто-то плакал, по берегу, хрустя галечником, кто-то ходил, перед глазами висела рыжая лапа. Я вскинул руку, ударил по тому месту, где висела лапа,- лапы не оказалось, я не поверил, поднялся и пошарил.

Это, говорят, нормально, что кошмары,- так реагирует любой организм на радоновые ванны.

А в марлевое оконце уже просился мертвенно-бледный рассвет: медведь не пришёл, в крышу палатки ударились пробные капли дождя, деревья проступили и отдалились.

В правой коленке тупо ныло, я решил, что отлежал, и стал ждать, когда забегают мурашки, так всегда бывает - когда отлежишь ногу или руку, то бегают мурашки.

Принимающим ванны надо беречься очень: кутаться, не умываться в реке, меньше ходить и не поднимать тяжестей. Я же ни одно из этих условий не выполняю.

Бедный фельдшер Володя не успевает не только осмотреть каждого больного, не успевает он и сказать ничего о режиме. Нас около тысячи. И эта тысяча, как вода в реке, обновляется. Через 8-16 дней - новая партия, новая тысяча.

Это мы не от фельдшера знаем, что при ваннах нельзя ни ходить много, ни остужаться, ни поднимать тяжести. Это мы знаем от старожилов.

Вода в реке оставалась высокой, я пошёл вдоль берега, вода билась о камни и шипела на песке. Я подумал, что хариус не будет браться на крючок, раз вода большая.

Река эта всегда поднимается как-то вдруг - за час-два она затопит берега, простоит сутки-полтора, потом так же неожиданно пойдёт на убыль, и глядишь - уже перекат оголился, и вода стала по-стеклянному прозрачной, и армия рыбаков возликует: "Во, теперь-то хариус пойдёт!"

На том берегу звенел белогрудый бекас. По лесу тянуло сладким берёзовым дымом. Я пошёл вдоль берега, и когда река свернула влево, нашёл то, что ночью "плакало". Это была крупная зеленоватая галька с воронкообразным отверстием, такие в Крыму называют "куриным богом". Галька застряла меж камней, вода и песок пробивались через неё, выходило тоскливое завывание.

Потом нашёл я причину и третьего явления: на берегу ночью никто не ходил, это камешки хрустели сами по себе, выбрасываемые на песок волной.

Костёр ещё дымился, я накатал в него огромных камней, а сверху набросал дров и раздул. Когда вернусь из ванны, камни будут горячими, я набросаю их под матрац и стану чувствовать себя словно на печи.

Тропа, которая уводит меня каждый день на ванны, выбита среди камней и тёмно-бурых корневищ, она то спадает под берег, и тогда под ногами идут волны, то выбирается на косогор, протискиваясь меж вековых морщинистых лиственниц.

Палатки, разбросанные в лесу, теперь не сливались с хвойной зеленью, как прежде. Тёмные и набухшие, они выпечатывались на фоне белых берёз и красных сосен обильными жирными пятнами и пуще, чем когда-либо, напоминали пчелиные ульи. Из палаток выглядывали удивлённые люди.

Поднимались голубые струйки утренних костров.

Утренние и дневные костры всегда тощие, болезненные, готовые вот-вот последний раз вздохнуть и умереть, они далеко не родня тем весёлым и буйным, которые устраиваются по вечерам.

Утренние и дневные костры - они для дела, для того чтобы пахло капустой, луком... А вечерние - для эффекта, для силы, для таинства.

И деревья вдоль тропы богато увешаны лентами. Струится на пути весёлый родник.

Люди приходят к роднику мыть глаза - для остроты. А потом пьют - для бодрости.

Я ни разу не пил из этого родника. И поэтому с интересом наблюдал, с каким наслаждением опорожнил бутылку родниковой воды, выпятив заросший кадык, Доржи Домжеев.

- Хо-ороша водичка,- хвалил он.

- Полезная? - спросил я.

- Только её-то здесь и надо пить, на этом курорте. А то здесь одна старушка, говорят, была. Она месяц тут лечилась и всё пила воду, которая в ванну идёт. Радоновую. И двух недель не протянула, возвратившись домой, умерла. Весь желудок покрылся язвами от радона.

- Что? - спросил я.

- Двух недель не протянула. Язвы пошли...

У меня внутри что-то оторвалось. Ужас, я-то всё пью радоновую воду из ванны!

Туман цеплялся за камни, за вершины деревьев и медленно, по наклонной, то поднимался к небу, растекаясь на рваные ленты и лоскуты, то вновь спускался к реке и там скользил по её вспененной гриве.

11.

Доржи указал под берег, там сидела и плакала молодая женщина. Она сидела к нам спиной, в чёрном свитере и чёрном чепчике.

- Что она?

- От счастья.

Я видел эту женщину прежде. Она приехала днём позже нас. Тогда было очень жарко. А она - в толстых чёрных перчатках, укутанная в плотный шарф.

- Семнадцать лет коростой страдает,- шепнули тогда про неё.- Живого места на теле нет.

Глаза бесцветные, скорбные, они как бы что-то просили, и люди отворачивались тогда.

И вот теперь Доржи говорит, что она плачет от счастья.

- А видишь, уже без перчаток, без шарфа. Пять ванн приняла, и уже помогло. Мне бы снова ноги, я бы - на Шумак, в ту долину, в те горы...

Что это там за Шумак, о чём тоскует этот парень?

Я заподозрил, что Доржи, говоря о Шумаке, что-то не договаривает, скрывает. У него - тайна.

И опять эта тайна, которую я всегда боюсь прозевать.

Горячий ручей вытекал из ванн. И люди вырыли на ручье глубокую лунку, сунув туда кто руки, кто ноги, сидели на камнях. Это те, кому ещё не удалось заполучить разрешение на ванны. Люди, не теряя времени зря, добывали себе исцеление здесь, как могли.

12.

Вечером я снова в одиночестве сидел у костра. А костёр соорудил у самой воды. И когда у воды была охота потрогать мои ноги, она делала это. И я, босой, вздрагивал от её холодного прикосновения. Вздрагивал от ложного испуга, будто ко мне подобралась какая-то неведомая рыбина с неведомым для меня намерением.

Я только что прочитал в газете статью о прибайкальском курорте со звучным названием Горячинск, узнал, что целебные его свойства очень схожи с Ниловой Пустынью. Но больные считают Нилову Пустынь лучше. И люди предпочитают ехать сюда, в Нилову Пустынь, где нет ни хороших спальных корпусов, ни достаточного количества ванн, ни даже врачебного надзора.

Я думал, что в Сибири у нас ещё очень мало колумбов, и оттого так много неразгаданных тайн.

Я сидел у костра, слушал реку. Ночи всегда в ущелье плотные, почти физически ощутимые. Ушли и те горы, что слева, и всё утонуло в неистовом шуме неистовой работы старого Эхэ-Угуна.

И Эхэ-Угун невидим в темноте, он растворился в ночи, лишь там, где ревут подводные камни, видна его белая грива.

И от того, что не видно ни гор, ни леса, ни реки по ночам или днём, когда сижу, плотно задрапировавшись в палатке, мне всегда кажется, что где-то там, за невидимым горным клином, работает гигантский кузнец, и кузнец этот в железном фартуке, в железных сапогах, в железном шлеме, и борода у кузнеца проволочная, а глаза огненные, и бьёт этот кузнец по наковальне с придыхом - хы-ху, хы-ху,- уже много тысячелетий куёт что-то известное только ему самому.

И ни секунды передышки, всё: хы-ху, хы-ху... Только в погожее время шум мягкий, а в ненастье - по-дикому резкий, неукротимо буйный, словно к тому великому кузнецу приходит помощник и уже вдвоём они куют и дуют в меха: хы-ху...

В стороне плескался костёр наших соседей, дальше по этому берегу никто не живёт, их палатка крайняя. Между мною и тем костром - участок тряской замшелой земли. И на фоне того гривастого костра шатались силуэты разбухших деревьев.

Там сегодня поселились те счастливые, о которых говорил Доржи. Они разбили одну палатку на двоих, подальше от всех глаз, и как только они это сделали, люди о них заговорили грязно, потому что всем известно, что они не "муж и жена".

А они вышли из палатки полуголые и до вечера стояли под солнцем на пустынной каменистой косе. Он какой-то иссиня-бурый - болезнь успела просушить его до костей. А она рыхлая, в жёлтых плавках, в жёлтом лифчике, глубоко врезавшихся в серое тело.

Этих счастливых я вряд ли бы заметил, если б не жёлтые эти плавки и не жёлтый лифчик, что среди дневной зелени, буйно окружающей нас, ложились противоестественным и вместе с тем радостным пятном.

Люди не могут объяснить смысл слова "счастье", думалось мне.

Позднее я с этой парочкой познакомлюсь, узнаю, что он приехал сюда лечить свои недуги из корений, а она откуда-то из-под Киева, и вот встретили друг друга, поверив в выздоровление и в обоюдное счастье.

В это время ко мне подошёл сторонний человек и вдруг объявил (должно, от радона у него тоже с головой что-то):

- Презираю!

- Кого? - насторожился я.

- Обывателей разных!

И тотчас удивил странным вопросом:

- А что такое декадентство?

Вмешался Вася.

- В энциклопедии сказано: "Искусство упадническое". Но до какой степени упало оно в живописи: до импрессионизма, академизма или до эпохи Возрождения? Логично? В живописи было много разных направлений. А где их картины? В подвалах! А скажи честно: в подвалах ли им место?

Вопросы были настолько неожиданными, что я не смог собраться с мыслями.

Вася ушёл. Незнакомый мужчина тоже ушёл. С ним я тоже позднее познакомлюсь, он из Омска, что-то своё лечит. Я сидел один в странном этом мире, одурманенном целебными водами (а может, совсем не целебными, может, только выдуманными), насколько хватало моего взгляда - всё костры у палаток, у землянок, у шалашей...

Костры, шалаши, палатки, болезни...

Продолжение следует.

Анатолий ЗЯБРЕВ



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
ГОЛОСУЙТЕ И ПО МЕСТУ НАХОЖДЕНИЯ
На выборах президента России избиратели смогут проголосовать на любом удобном участке, независимо от места жительства,- но об этом стоит позаботиться заранее.

В ГУБЕРНАТОРСКОЙ КОМАНДЕ - ПЕРЕМЕНЫ
Вчера приступил к работе новый заместитель руководителя администрации губернатора Андрей Игнатенко.

ЗАВЫШЕННЫЕ ОЖИДАНИЯ
Ресурсоснабжающие предприятия Таймырского района необоснованно завышали тарифы на услуги ЖКХ.








Архив

Гидрометцентр России



Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork