АНАТОЛИЙ ЗЯБРЕВ. ЛЮДИ, ВОЗЬМИТЕ ЗДОРОВЬЕ
Министерская комиссия признала меня непригодным к службе в действующей армии в результате химического отравления на охраняемом мною стратегическом объекте. Комиссия откровенно сказала, что организм мой сильный и ещё выдержит лет 20, а если я буду выполнять предписания врачей, то проживу ещё и дольше, падать духом не надо.

Мне, 23-летнему, держаться у врачебных кабинетов показалось делом весьма нудным, а ездить по курортам - ещё более скучным, и я увлёкся походами в Саяны, обошёл их, Западные и Восточные, в жажде жить. Восхитился красотой гор и написал документальную повесть "Люди, возьмите красоту", опубликованную недавно в "Красноярском рабочем". А вот теперь предлагаю написанную в то далёкое время другую документальную повесть - "Люди, возьмите здоровье", отдельные главы.

Текут годы, летят десятилетия

1.

Идею уйти на лето в Забайкалье подсказал Леонид Масленников, наш сибирский композитор. Я недели три готовился. Закупал пшеничную крупу, концентраты, котелки и кружки. А потом, навьюченный до той грани, когда уже говорят: "Эка, ошалелый", я дотащился до Масленникова и, отдышавшись, бодро ударил в дверь:

- Э-эй, где ты там? Я готов!

- Ково-о? - спросил за дверью старческий голос.- Леонида? Ушё-ёл, как есть ушёл.

- Куда ушёл? Открывайте, я подожду его.

- В отпуск, мила-ай. Два дня как ушёл.

- Но-омер! - оторопел я.

Тогда я метнулся по городу и сам организовал компанию. В неё вошли: учитель географии, болеющий ревматизмом и мечтающий излечиться, Доржи Домжеев, художник Иван Головешкин с женой Таней и выпускник художественного училища Вася Колышев.

Последнего я разыскал в общежитии, он лежал на железной койке, тыкал пальцем в грязную стену и согласился на путешествие сразу, как только узнал, что все расходы я беру на себя.

- В таком случае считай меня своим адъютантом! - Вася вскочил и полез под койку искать верёвку, чтобы подвязать штаны.

В поезде жена Головешкина Таня, чем-то похожая на мужа, спрашивала меня:

- Почему ты ненавидишь женщин?

- Наоборот, они меня...

- Нет, ты так на женщин смотришь, будто...

- Не знаю. Не вижу своего взгляда со стороны.

Головешкин глядел в окно - там шли леса, они, дремучие и непонятные, то напирали на вагон, то отступали, выстилая перед нами широкие цветные поляны, солнечные и весёлые.

- А небо-то совсем синее,- сказал он.- И в мыслях путаница. А давай я тебя нарисую? Вот так, как есть. Взлохмаченным и злым.

На Головешкине полотняная безрукавка, серая и толстая, она туго охватывала его сильные плечи.

- С чего это взял, что я злой?

- Взлохмаченный и злой,- подтвердил Головешкин.

"Вечное несоответствие внешнего с внутренним",- подумал я, отмечая, какие детские, до смешного круглые, чистые глаза у Головешкина. Он скрывает свой возраст, неопределённо говорит, что ему больше тридцати, а Таня сказала нам с Васей по секрету, что он распочал уже пятый десяток.

Мне же думается, что Головешкин совсем молод, ему и тридцати нет, он по-детски доверчив и легкомыслен, но эти свои качества он также щепетильно скрывает, как и возраст свой, и хочется казаться ему сухим и жёстким.

За стеной тихо пела девушка. Голос ровный и лёгкий. Этот голос я услышал ещё утром, как проснулся. И тогда, разомлев ото сна и лирических сновидений, я лежал, ловил рукой солнце. Внизу страдали колёса. И долго я не мог сообразить, радио ли это поёт или не радио. В голосе были печаль и тоска. Я понял, что это её чувства и на солнце, которое я ловил, и на пейзаже за окном, и на моём настроении.

И мой Галлю-Олли... Этот желтоглазый добряк, счастливо вошедший в мою жизнь в ту деревенскую ночь, когда меня, ещё мальчишку, кто-то косматый и жуткий тащил в чёрную яму. Мама плакала, я видел маму, я не мог понять, почему мама не отберёт меня у того косматого чудища.

Но пришёл Галлю-Олли и освободил меня. А то чудище убегало и трусливо оглядывалось, притопывая острыми копытами, и мама радовалась, и я радовался.

Врач сказал, что у меня галлюцинация, мне очень понравилось новое ласковое слово "галлюцинация", я тотчас смастерил из этого слова звучное имя бесстрашному освободителю - Галлю-Олли; у Галлю-Олли нет туловища, но есть ноги синего цвета, на каждой ноге по восемь пальцев; нет у него лица, нет головы, но есть глаза, крупные, жёлтые, весёлые, и волосы есть, тоже жёлтые, тоже весёлые; он с той поры сопровождает меня постоянно.

И этот Галлю-Олли сидел сбоку меня, почти касаясь своими жёлтыми волосами; и в жёлтых глазах его была грусть оттого, что он тоже слушал девичье пение.

К нам в купе через каждый час заглядывал старичок с козьей физиономией, серенький, очень похожий на лазутчика, извинялся и просил спичек. Прикуривал, оставлял после себя запах дешёвых сигарет.

Это был часовой мастер из Свердловска, отец той девушки, которая пела в соседнем купе. Его рассказы о своей дочери, студентке музыкального училища, были полны безысходной печали - она не ходит, болела полиомиелитом.

- А врачи что? - волновалась Таня Головешкина.

- Врачи, они...- старик махнул рукой.- Люди сказывают, на радоновые надо. Бывают случаи, говорят, воды радоновые чудеса являют, сверх невозможного...

За окном накатывались щетинистые холмы, готовые опрокинуть наш поезд, глупые и немые.

На Байкале лежал туман, мокрый и неприятный, как медуза. Мы сидели на белых камнях, ждали автобуса. Нас дразнила нерпа, выказывая свою мускулистую образину у самого берега, а Вася Колышев схватывал её настроение, заштриховывая страницу блокнота. И, между прочим, старался обратить наше внимание на то, что белые, как соль, камни, на которых мы сидели, редчайшие на планете.

К вечеру мы укатили за полторы сотни километров к югу, в Кыренский аймак. Там тоже озеро, мы сидели на берегу, жгли костёр, ужинали. Озеро маленькое, лежит в гиблом трясиннике, на нём растёт густой ельник, падающий от старости в воду, в кочкарник.

Холодные струи прозрачны, безжизненны, таинственны. В их кристальной глубине скрыто много трагических загадок. Корове ли случалось сюда в туман или во мрак ночной забрести, собаке ли, козе ли дикой - никто не возвращался отсюда, покоятся там, в чёрном жирном трясинном дне. И люди населили это озеро добрыми и злыми духами.

С нами сидела пятидесятилетняя бурятка, чему-то радовалась, мы спросили, как её звать, она засмеялась и сказала:

- Надя.

Она встретила нас, когда мы сошли с автобуса, остановилась, оглядела каждого, просто и доверчиво заговорила:

- Далеко перкочевал?

- Чего тебе, бабка? - спросил Вася.

- Айда кочевал ко мне,- сказала женщина таким тоном, будто все мы её давние друзья.

Широкое обожжённое солнцем лицо было как бы под толстой коричневой маской, оно было неподвижным, не выдавало никаких эмоций, зато глаза, ярко-белые, чему-то очень радовались.

- Айда кочевал ко мне,- повторила женщина, заходя вперёд и указывая нам путь.

Солнце село за синие горы, от дома к дому через дорогу легли густые влажные тени.

С озера тянуло прохладой, тихо и мягко наступала ночь. Мы выгребали из костра печёную картошку. Надя рассказывала о таинствах, связанных с озером.

У старухи Буреченовой, что живёт сразу за дорогой, ноги высохли. Отчего высохли? Оттого, что прошла она рядом с озером. Давно это было. С той поры жёлтая болезнь вселилась и в её соседку Хамиуеву. Эта Хамиуева нехорошие слова про озеро трепала, с того и вошла в неё жёлтая болезнь.

А с чего бы парню Жалгонову помереть? Мать его, того Жалгонова, палку метнула в озеро. С того и помер парень Жалгонов...

Может, сто лет назад, может, тысячу, камень красный прилетел с неба. Семь дней от него белые духи шли по лесам и степи. Народ падал. А камень тот красный землю насквозь пробил, и вода вышла, потому как на той стороне - океан.

Духи - которые ушли в горы, а которые затаились тут. И только мужчинам позволяют духи брать воду из озера безнаказанно. Духи тогда даже очень благосклонны. Напои из этого озера лошадь - и она сто вёрст скакать будет.

А женщине к озеру подступать - грех большой.

Она, Надя, легкомысленная была, в девчонках-то сходила по своим надобностям на бугорок, а с того бугорка, знать, сбежало всё под берег. И нет теперь у неё, Нади, детей, не родятся. И мужа потому нет. Одна Надя в доме, окна маленькие, и скучно ей через те окна смотреть...

Головешкин рисовал Надю на фоне уходящего в ночь озера. Женщина стояла маленькая, напуганная, за её спиной чернел лес, из озера выползал туман и, мешаясь с тихими лесными сумерками, стлался по травянистому косогору.

А мне виделась женщина, утонувшая по колени в кочках и траве, её окружали живые существа, белые, смутные, многоголовые, у одних тела круглые, будто тыквы, у других вытянутые, вроде большой редьки, и глаза тупые, печальные, выдавленные из орбит. Существа эти плавали в сумерках, безголосые, тыкались носами в тело бурятки, шарахались назад и снова подплывали, глупые.

Головешкин рисовал Надю быстро и увлечённо. Под карандашом вместе с контурами женщины оживали её тоска, её невысказанное удивление, вечернее настроение, живущее в лесу и озере, и не было в картине лишь одного - озёрных духов, тех самых, что немо вонзились вокруг женщины, а без них картина выходила неполной. Это понимал художник, и в глазах его было страдание. Мне хотелось сказать осторожно: "Гляди, гляди, вон они, белые, нарисуй!"

И думалось мне, почему один из нас видит, а другой не видит.

Мой Галлю-Олли благодушно наблюдал за происходящим. Он, желтоглазый, сидел на кочке в свете костра. Розовые всполохи ложились на его жёлтые волосы. Миролюбивость Галлю-Олли говорила о том, что ничего тут страшного нет, что озёрные духи нынче уже не те, что были раньше, теперь они совсем безобидны.

И Надя после подтвердила это, она сказала:

- Тут зло уже нету, перкочевал зло.

Ночью, однако, духи пришли ко мне и тыкались носами в меня, не давали мне спать, а носы у них холодные и липкие. Тогда мой Галлю-Олли прогнал их, они бесшумно ускользнули и пошли крутиться вихрем по спирали, и разжижились в нечто сплошное, как белый холст.

Я поднялся, вышел из дому, где спали на полу Домжеев, Головешкин, Таня и Вася. Озеро заполнилось туманом. Под ногами - большая роса, спустился к берегу и стоял, не решаясь идти дальше, где начиналась коварная трясина.

Была мёртвая тишина, озеро это не давало жизни ни уткам, ни куликам, ни даже лягушкам.

Из тумана вышли белые силуэты, они медленно брели, раскачиваясь, доставая собой край чёрного неба. Это были женщины, в первой я узнал Надю. Они ушли в лощину и там растаяли, к той лощине озеро подходит своей самой глубокой частью.

И была молитвенная речь, долгая и бесцветная. Потом белые силуэты снова появились на чёрном небе. Женщины прошли в переулок, они были в ночных рубахах.

Тогда зашуршала осока на озере, захлюпала вода, из омута вылезли коровы, козы, задрав передние ноги, они оставались наполовину в омуте, и сказал чёрный омут мне:

- Зачем тревожишь меня? Зачем?

Утром в дом через окно пришло солнце. Мы ещё лежали на полу, радовались такому утру, вытягивали руки и старались ухватить тот широкий жёлтый луч, что протянулся от подоконника через всю комнату.

Из-за дощатой перегородки высунула голову хозяйка Надя. Увидела солнце и нас весёлых. И в радости заулыбалась, зубы у неё широкие. Сахарные. Потом говорила:

- Злой дух нету. Перкочевал. Добрый дух есть. Дети родить надо. Злой дух забрал дети родить. И муж забрал. Нету муж. Ночи на озеро ходить и добрый дух просить: отдай дети родить. И муж отдай. Нету муж и дети нету родить. Злой дух забрал дети родить. Давно забрал...

Продолжение следует.




ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
ТВОРЧЕСТВО И ИНИЦИАТИВА
Такими качествами отныне должны отличаться все региональные министры - об этом врио губернатора Александр Усс заявил на первом в новом году совещании с правительством Красноярья.

ТОЛЬКО САМОЛЁТОМ ДЕШЕВЛЕ ДОЛЕТЕТЬ
Почти вдвое подешевели авиабилеты из Дудинки в отдалённые посёлки Хантайское Озеро, Усть-Авам и Волочанка.

УВОЛЕН ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ
В среду, 10 января, емельяновские депутаты приняли отставку главы района Эдуарда Рейнгардта.










Архив

Гидрометцентр России



Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork