ЛЮДИ, ВОЗЬМИТЕ КРАСОТУ
(Продолжение. Публикуется по пятницам, начиная с N 52 от 7.07.2017 года)

* * *

Лесная трагедия. Золотая жила. Светёлки на истоках

- Да посмотри же ты, какая красотища под низом. А! - Максим Фёдорович нервно тормошил меня и заставлял глядеть в окно вертолёта.- Люди живут где-нибудь на Украине или в той же Москве, или в Ташкенте... Да что в Ташкенте! В нашем Красноярске те же невежды по части природной красоты! Живут люди по разным там насиженным местам и не ведают ни сном ни духом, что здесь такая красотища! И мчатся за пейзажной красотой куда-нибудь на Кавказ. За тысячи вёрст-то... А ведь говорят, из-за красоты собирались здесь Академгородок ставить, а не в Новосибирске. Здесь вот, в глубине Саян.

Я уже много раз слышал о том, что в этих местах собирались ставить Академгородок; слышал, кажется, от того же Максима Фёдоровича и сам уже кому-то много раз пересказывал это, однако воспринимается такое всегда свежо и остро, потому что нам, сибирякам, ещё очень мало доводится слышать подобное про свои Саяны.

- Наши места народ знает как кладовые железа, золота, угля... А больше ничего-то и не знает. Суровый, дикий край - вот она и вся реклама,- продолжал Максим Фёдорович.- И сразу человеку хмурь на глаза находит, и человек тот стискивает кулаки, набычивается - и таким едет к нам в Сибирь, и все ему скулят в спину, герой, дескать,- как же, человек едет покорять суровость, дикость. А приезжает человек и теряется - ни суровости пред ним, ни дикости. И покорять нечего. А надо просто жить, работать да радоваться. Впрочем, если бодрящий морозец в сорок градусов (а такие морозы бывают редко, дней восемь-двенадцать за всю зиму) считать суровостью, то суровость у нас есть. Только покорять-то эту суровость зачем? С ней-то веселее, интереснее. Неспроста же у полюса холода, в Якутии живут самые долголетние. Ну а что касается дикости, то дикость есть: сосны, ёлки, пихты, лиственницы, кедры - и всё это вперемежку со скалами. А солнечные и цветочные поляны на равнинах, а густотравные луга на высокогорьях! И ой как обедняется человек от того, что он с детства и до старости не соприкасается с этой "дикостью" - замыкает себя в каменных городах...

Лесное море вдруг начало заволакиваться дымом; Максим Фёдорович с кинокамерой в руках прилип крупным лицом к смотровому окну. Под нами прошёл, неистово волнуясь, седой куст гигантских размеров, похожий на джина, вылезшего из бутылки, затем ещё такой же куст и ещё. Старший пилот Александр Горбач объяснил, что это малый пожар, а вот там дальше будет не такой...

И действительно: скоро дым загустел, пошёл сплошняком, и зелени леса мы уже не видели. Максим Фёдорович что-то снимал через окно - я не мог понять, что он там снимал, кроме дыма. А когда он оторвался от окна, лицо и глаза его были красными с рыжим отливом, будто он обгорел на расстоянии. Он беззвучно раскрыл рот, ткнул пальцем в окно, что-то сказал. В усилившемся грохоте ничего нельзя было разобрать, к нему подбежал Аркадий, принял у него узкоплёночную камеру и подал широкоплёночную.

- Что ты там? Не видно же! - крикнул я, стараясь перекричать шум.

Машину подбрасывало, трясло и кренило.

Пожар захлестнул всё небо вместе с вертолётом, к нам проник густой запах жжёной смолы.

- Что же это такое, а? Надо ж что-то предпринимать. А? - спрашивали мы пилота.

Он не отвечал, на его виске нервно пульсировал синий жгутик.

Под нами гибли леса; когда дым разрывался, мы видели в бурых сгустках огромные кровавые всполохи, стремительно бегущие, позади них оставались страшные чёрные остовы, древесные скелеты.

А впереди на сотни километров продолжало разливаться весёлое зелёное море леса; до него огню ещё было далеко, но ближние массивы уже чувствовали беду, не в силах уйти, отодвинуться, избежать этой беды,- и стояли ряды могучих трёхсотлетних деревьев, очень волнуясь, взывали к человеку, потому что только он мог спасти их в этот знойный день.

- Лопатой и метлой много ли сделаешь,- отозвался пилот.- А другого средства у нас тут, в Хакасии, и нет. Потому и гибнет всё. Мы, вертолётчики, что можем сделать? Только и можем, что взять рабочих да одного-двух десантников и забросить сюда...

Было жутко представить человека, идущего в атаку на эту грозную стихию, имеющего в руках лишь метлу да лопату.

- А кстати, там где-то уже есть люди. Полтора десятка. Вчера вечером мы забрасывали...

Ага, значит, там, внизу, где совершается величайшая трагедия, гибнут гнездовья тысяч птиц; капалухи, защищая свои выводки, пытаются сбить подбирающиеся по траве непонятные красные языки, сбить крыльями, и горят вместе с птенцами; звери, те, которых не вынесли из этого ада их длинные ноги, зарываются в землю, но там всё равно гибнут, задохнувшись дымом,- там, внизу, человек уже идёт где-то в свою немыслимую атаку.

Мы просим пилота, чтобы он высадил нас где-нибудь здесь, он отказывается, говорит, что мы не приспособлены ко всему такому и что он не имеет права рисковать нашими жизнями.

- Нам для съёмок. Там наверняка удастся заснять бегущих зверей. Поймите вы,- убеждал Максим Фёдорович.

- Не имею права.- Пилот был неумолим, он сидел окаменело, уставший.- У меня задание: на Горячие ключи - значит, на Горячие ключи.

- Но ведь снимки какие пропадают! - негодовал Максим Фёдорович.- Вон, вон! Смотрите, смотрите!

Все мы прильнули к окнам. Внизу блеснула узкая, круто изогнутая лента таёжной речки, там двигалось множество тёмных предметов, из-за дыма нельзя было сразу определить, что это. Лишь когда пилот, уступая нашей просьбе, зашёл с другой стороны, стало ясно, что звери переплывают на другой берег, спасаясь от огня.

- Ну выбросьте нас здесь. Ну!

- Не имею права.

...Пожар остался позади. Из кабины выветрился горький запах жжёной смолы, внизу лежало беспредельное спокойствие, одетое в тёмную зелень.

Вертолёт снизился, он шёл над деревьями, едва не задевая их острые вершины.

Тайга подразделяется на чёрную и светлую. Я не знаю, почему она так классифицируется в научных книгах: потому ли, что одни участки её темнее, другие - светлее. Но однотонность - она только издали, а приблизившись, различаешь пестроту.

В долинах стоял кедрач, под ним угадывались мхи, в которых всегда много брусники, грушанки. А там, где властвовали пихты, земля буйно проросла широколистной травой. Сосны же и лиственницы появлялись непременно в окружении черёмухи, рябины и таволги.

Кедрач иногда поднимался очень высоко на северные каменистые склоны, и за ним, упрямо цепляясь за грубую землю, как бы боясь отстать, спешили кусты смородины, бадана. Там, где кедры останавливались, не в силах взбираться выше, начиналось царство чемерицы и лишайников, а сами кедры, вынужденные постоянно вести борьбу с жестокими ветрами, метелями, стужами, медленно иссыхали с вершины, будто их кто сверху опалил.

Иногда на возвышенностях сквозь зелень прорезались красные свечи - это особый вид нагорных сосен, у них крона почему-то однобокая, и поэтому с одной стороны весь ствол от корня до вершины голый, от него отходит весёлое красное свечение.

Мы летели так, что под нами была тайга во всём своём дичайшем разнообразии, а над нами, немного в стороне, слева, выстилались альпийские луга - там шла зона альпийской тундры и гольцов. Мы летели как бы по гигантской траншее, выстеленной лесом, скалами и серебряными стёжками рек. Это один из наиболее труднодоступных, совсем необжитых краёв Сибири. У меня на коленях мелкомасштабная карта, с которой когда-то путешествовал где-то по этим же местам, лишь немного севернее, мой друг - писатель Алексей Шеметов.

Я смотрел на карту и туда, за окно,- там во все стороны на сотни километров нет ни одного человеческого жилья. Карта залита зелёной краской да густо иссечена синими жилками. Тайга и реки, горные, непроходимые; пороги и водопады. Какое раздолье для туристов!

Здесь, говорят, пробовали прижиться в тридцатых годах староверы, ушедшие от коллективизации, да отчего-то не прижились. Сюда пробирались старатели, и про одного из них, Ивана Торопина, ходит легенда. Суть её в том, что он нашёл в саянской долине крупную золотую жилу, выходящую над рекой одним концом наружу, стал откалывать крупные жёлтые куски, а сверху свалилась скальная глыба, прижала руку, и много дней таким образом держала старателя в своём плену суровая скала, тогда он отсёк ножом руку и ушёл - и где-то умер; и тайна того ущелья не разгадана.

Но мы с Максимом Фёдоровичем думали не о золотой жиле, не о богатствах недр саянских, а совсем о другом.

- Недра хоть как-то да разведаны,- говорил он, опустив на колени кинокамеру.- На карту набросаны кружочки, крестики, ромбики, квадратики, а за этими простенькими знаками скрыт гигантский труд геологического поиска! Но совсем не разведаны богатства другого плана - эстетического. Об этом у нас не говорят и не пишут. Белое пятно. Хотя на всём земном шаре, как я уже говорил, вряд ли отыщутся места более красивые. И ни в одном сибирском музее - ни в Красноярске, ни в Иркутске, ни в Улан-Удэ - и даже на турбазах не назовут туристам феноменальных саянских уголков. Не назовут потому, что никто не знает. Красота не открыта! Это же просто безобразие! Вон мы были в абаканском музее. Там что мы смогли узнать? А то, как люди жили на хакасской земле три-четыре тысячи лет назад; там и черепки, и каменные наконечники к стрелам, и рисунки на обломках скал... Это всё, конечно, надо. Но почему бы там не иметь ещё и какого-нибудь альбома с видами саянской экзотики? Вот и выходит: черепки открыты, а красота сегодняшняя не открыта. Где же логика?

- А кто ж станет открывать? Не снаряжать же специальные экспедиции, чтобы торить тропы туристские? - спросил я, очень заинтересованный.

- А я бы вот что,- сказал он.- Я бы спортсменов подключил. И вообще не присваивал бы спортсменам разрядов до тех пор, пока каждый из них не проложил маршрут куда-нибудь в неведомые дали гор, в верховье какой-нибудь речки. Будь то легкоатлет, боксёр или штангист. Тропы прокладывать вначале вдоль речек. Так лучше. Сотни речек, сотни туристских троп. Поднялся с группой к истокам речки, построил там бревенчатую или каменную избушку, светёлку, отметил вешками тропу, описал этот путь в дневнике, а может, и зафотографировал,- и всё в порядке, пусть теперь другие за тобой идут. А то эти спортсмены: один умеет кулаком ширять, другой - на лопатки класть, третий - подпрыгивать на стадионе... И всё это в тепличных условиях. А как серьёзные испытания в настоящем деле - скисают. Как-то со мной на съёмки ходил легкоатлет, перворазрядник. Мы прошли с ним километра четыре, на нём мешок килограммов лишь на двадцать, а парень уже выдохся. Потом выяснилось, что он не может переносить солнце, ночные заморозки, в палатке летом простывает, а при дожде совсем киселём делается. Перворазря-адник! У него высокие результаты по бегу и прыжкам, он даже тренер к тому же. Результа-аты! Он вынослив на пять минут - ровно на столько, сколько надо для результатов. А кому нужны эти глупейшие результаты? Вот будет результат: туристский маршрут пробил в нехоженые места...

Я искренне восхитился: эка, маршруты вдоль речек! Эка, избушки-светёлки на истоках!

В самой середине Западного Саяна - река Абакан; она лежит как гигантское дерево, и каждая ветка - новая река, приток. Года три назад я плавал по Абакану на лодке, убедился, насколько он буйный, сильный, красивый, на нём сотни перекатов, и потоки пенятся, шумят. И я тосковал по неясным, как туман, названиям: Магаза, Арба, Тарташ, Откыл, Левая Кайла, Средняя Кайла, Правая Кайла, Изерла - с ума можно сойти от таких будоражащих воображение названий! - глядел на карту и за окно, где проблескивали эти немыслимые серебристо-голубые стёжки с немыслимыми именами, и тосковал...

Что? Светёлки на истоках всех этих серебристо-голубых стёжек? Светёлки? Да, на Волге, кажется, так и зовётся бревенчатый зелёный домик, занесённый в безлюдье,- светёлка. И живёт там бесплотный волшебник, которого никто никогда не видел, и этот волшебник делает Волгу: Волга начинается в подполье светёлки.

Я был на Восточном Саяне, там мы с композитором Масленниковым и с другими ребятами поднимались к истокам Эхэгэра и Шумака. Эти реки стекают с одной горы (три тысячи метров над уровнем моря). Одна уходит на левый склон, другая - на правый; если поставить там светёлку, то выйдет так, что один волшебник станет как бы делать сразу две реки - дверь налево, дверь направо...

Сотни рек только вот в этом месте, в бассейне Абакана, где сейчас крупной стрекозой вьётся в синей бесконечности наш вертолёт. Сотни светёлок. Это же настоящий "крестовый" поход за эстетическое освоение!..

- А пока... А пока ничего,- Максим Фёдорович как бы продолжал мою мысль.- Но виноваты мы сами, только мы со своей пассивностью. И поэтому в сибирских кинотеатрах увидишь всё что угодно: и красоты Швейцарии, и туманности Исландии, и голубые ледники Гренландии... Но пейзажа родного края - нет, не увидишь. И девяносто пять из ста жителей города (и даже деревни, я спрашивал) очень невежественные: "Что? Саяны? Это же скукота зелёная вперемежку с медведями". А не знают, как однажды член-корреспондент Академии наук СССР А. Г. Вологдин, вернувшийся в Москву из поездки в Саяны, взошёл на трибуну и долго не мог начать рассказ о поездке, очень взволнованный; наконец, воскликнул: "Необычайно! Феноменально красиво всё там!" И лишь после этого, успокоившись, продолжал: "Особенности этого района приковывают к себе внимание как характером рельефа отдельных площадей, его происхождением, так и составом животного и растительного мира..." Видал, в первую очередь красота! Феноменальная красота! А потом уж всё остальное. И эта красота не осваивается! Не пропагандируется! И - гибнет в пожарах!

- А, скажу вам...- Пилот по-прежнему сидел окаменело и мрачно, мы глядели на него с затылка и со щеки, он думал свою трудную думу, и за его тяжёлой головой висела стеклянная синева неба.- Вот почему так выходит, не соображу. Существуют же в других местах прогрессивные методы! И пожары запросто тушатся. В вертолёт набирается вода из ближайшего водоёма, в воде растворяется специальный химикат, и - поливай. Одного забора воды хватает на двести-триста метров, это если пожар по линии надо отрезать. Вода кругом есть, химикат есть, а чего же нет? Пустячного оборудования для вертолёта. Но это оборудование есть где-то на складах. Чего же тогда нет? Шурупа у кого-то в мозгах. А нынче пожары каждую неделю то там, то там. Или молния ударит, или ягодники с папиросами... Дождика бы хорошего сейчас!

И дождь, на удивление, начался. Он будто выжидал где-то за рекой; едва мы приземлились, разбили палатки, немного отдохнули - и он начался. Мы высунулись из палаток; ещё был не вечер, но мы увидели серый полумрак, над долиной низко висело сизое небо. Мы не сразу догадались, что изменилась погода, потому что во время нашей болтанки в воздухе ничто не предвещало перемены: было безветрие, много желтизны и синевы.

На склоне задрожали кусты, застучало по брезенту, тотчас всхлипнули зелёные ладони оростахиса, очень похожего на заячью капусту,- и это был дождь, быстро усиливающийся. Низко, прижимаясь к земле, будто скользя, летели птицы, они прятались в кустах и под скальными навесами.

Из далёкого ущелья подул ветер, резкий и тугой, как резина, и небо заволновалось; капли падали крупнее, весомее, с шипением, в них была сила, способная умертвить лесной огонь.

* * *

Продолжение следует.

Анатолий ЗЯБРЕВ.



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
ЕСТЬ ПЕРВЫЙ КАНДИДАТ!
Глава Красноярска Эдхам Акбулатов публично заявил о своём намерении участвовать в выборах мэра города, которые должны пройти нынешней осенью.

В КРАЕВОМ ЦЕНТРЕ ЗАКРЫВАЮТ ПЕРИНАТАЛЬНЫЙ ЦЕНТР
С 11 сентября и до конца месяца не будет работать Красноярский краевой перинатальный центр. Он закрывается на плановую дезинфекцию.

В КРАСНОЯРСКЕ ПРОВЕРИЛИ ДЫНИ, АРБУЗЫ И ПЕРСИКИ
В краевом центре под занавес сезона провели проверку качества бахчевых культур и персиков, которые продают крупные торговые сети.

ЛЕТИМ НА ЮГ! В ТУВУ
Авиакомпания "КрасАвиа" заявила об открытии нового рейса - в Туву. Пока чуть более чем на месяц.



Архив



Гидрометцентр России

Rambler's Top100









© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork