ЛЮДИ, ВОЗЬМИТЕ КРАСОТУ
Наступил туристический сезон в Саянах. "Отправляйтесь, друзья",- советует писатель Анатолий Зябрев.

Сам Зябрев, родившийся и живший в равнинной Новосибирской области, едва появившись в Красноярском крае, нагрузился рюкзаком, пошёл в Саяны. Это помогло ему, участнику Великой Отечественной войны, восстановить подорванное здоровье.

Тогда же он написал документальную туристическую повесть, увлёкшись чудесами гор,- "Люди, возьмите красоту".

Заворожённость молодого, начинающегося литератора дикой природой, где имелись тропы только звериные, а не человечьи, а в небе - непуганые орлы. Тогдашняя манера письма представляет и сегодня, спустя шесть десятков лет, несомненный интерес.

Уточняем маршрут. Ночные улицы Абакана. Неожиданная встреча

В гостинице мы сидели каждый на своей койке, сутулились и угрюмо молчали. Распахнутое высокое окно уходило в тёмную ночь, провинциально-безмятежный бульвар, и под самым окном шли пары, скользя во мраке, как под водой. И в голове что-то плавилось.

Днём, в жару, мы пили пиво, угощал нас старик Фомкин на "празднике рыбака". Это было на берегу - мы смотрели, как состязались удильщики, выдёргивая из реки сереньких рыбёшек, нам было скучно, мы кричали:

- Есть ещё на уху! Есть!

Потом Фомкин вернулся к себе в деревню, а мы всё пили пиво.

Слышно было, как в коридоре, за дверью, ходила дежурная, гремя ключами; хромая, она сильно напирала одной ногой на деревянные половицы, и оттого шаги её были неровные, с затяжкой. Я глядел в карту, следя за сухим жёлтым пальцем Максима Фёдоровича, и видел почему-то лицо этой пожилой женщины, морщинистое, доброе - у неё на всех хватает озабоченной доброты. Она ковыляет по коридору, перекосившись на один бок, и улыбается виновато и грустно встречному.

- Вот досюда,- палец остановился в нерешительности.- Вот Бедуй. Здесь он впадает в Абакан. Горячие ключи где-то здесь... Выходит, километров шестьсот... Это если по воде, учитывая изгибы русла...

Об этом я продолжал размышлять, бродя по ночному городу. Освещения почти нет - только жёлтые квадраты окон падают на тротуары, а воздух недвижим, мрак почти ощутим на плечах, и улицы кажутся мягкими, уплывающими.

К чёрной высоте пришит красный диск, он будто живой: то сжимается красной медузой, то распускается - там телевизионная вышка.

Ходил я по улицам, тёмным и мёртвым, слушая дремотные звуки. Потом сидел на бульваре под древним тополем, похожим в ночи на огромный разлохмаченный стог сена, над головой волновались сонные скворцы, их была там целая стая.

Ко мне подошла женщина, села рядом, я не узнал её, и она сидела, полуотвернувшись и тускло вырисовываясь плечами на сером тумане, который стал появляться из-за домов длинными изогнутыми полосами. Пахло скворчиными перьями, сырой пылью и тополиной старостью. Я давно заметил, что в мире всё пахнет по-своему: бетон, воздух, солнце, вечер, облака, звёзды, старость, молодость... У людей... В одних живёт запах соломы, в других - запах цветов, в третьих - солнца...

- Я здесь в командировке,- сказала женщина, и слова её пахли сентябрём.- Только вы не говорите Максиму, что я здесь в командировке. От автотреста...

- Вы? Здесь?

- Не говорите. Он подумает, что я специально,- теперь слова её пахли первым снегопадом, мягким и влажным.

- А он недавно ушёл. В гостиницу ушёл.

- Когда вы уезжаете в горы?

- Наверное, завтра. Как только проясним маршрут, так и отправляемся. Сперва на Буланкуль какой-то. Понятия не имеем, что это за озеро. Говорят, красивое. Про этот самый Буланкуль легенды ходят...

- Послушайте, я для Максима лекарство новое достала. Пожалуйста, передайте ему. Но не говорите, что я... Извините.

- Постойте, Валя, куда ж вы?

Женщина уходила в темноту, уходила как-то боком, крадучись. Я обернулся. С другой стороны подходил ко мне Максим Фёдорович, он был ещё далеко, но голова его приходилась как раз напротив освещённого гостиничного окна, и поэтому я видел, что это Максим Фёдорович. Когда же оконный жёлтый квадрат остался в стороне, Максим Фёдорович потерялся во мраке и объявился с другого конца бульвара.

- А я полежал, попробовал спать, да только тоже, как и тебе, что-то не спится. Отосплюсь, когда буду там.- Максим Фёдорович сдавленно рассмеялся, изогнул руку и указал себе под ноги.- А жить хочется. Ей-богу, чертовски хочется. С такой женой, как моя, три жизни бы жить. А я её прогнал. Самым грубым образом прогнал. Первая сама ушла, я и про ту ничего плохого не скажу, а эта... Ты не знаешь, как грубо я её прогнал. Но так надо. Иначе нельзя. Я о ней думал. А может, я вовсе не о ней думал, а о себе? А? Она уйдёт и унесёт меня в себе. Нет, не то. Я уйду и унесу в себе её. Нет, не то. Я уйду с ней. Я уже ушёл с ней. Меня здесь нету. Я с ней. С того утра, как она ушла в последний раз. Ты не видел, как она уходила? А я смотрел. Я стоял на балконе и смотрел. Нет, я не стоял на балконе, я уходил с ней, тоже через сквер, через мокрые тополиные листья...

О нём. О ней

Он тогда стоял на балконе. А она медленно уходила через сквер. На влажной глине оставались её следы. С жирных тополиных листьев срывались тяжёлые капли, она уходила, маленькая, узкоплечая. Он стоял, перевалившись грудью через перила, кричал и как бы хватал высохшей рукой воздух.

- И чтобы не возвращалась, слышишь?! Нечего тебе тут... Не нуждаюсь! Слышишь?!

Было раннее утро. Улица пустовала. Лишь на углу горбилась в липком тумане дворничиха, разметая тротуар.

Он стоял босой: как спал, так и выбежал в нижнем белье. Она растворилась в листьях там, где сближались серые громады домов, а он всё смотрел вслед, до-олго.

Когда я вошёл к нему в квартиру, он сидел в кресле, уронив голову на колени.

Я постоял. Потом ушёл. Он, должно быть, не видел, что я приходил, потому что когда я пришёл к нему вторично (это было уже в полдень), он сказал:

- А-а, вот и ты!

В руках он держал широкоплёночную кинокамеру, громоздкую и неудобную, похожую на обрубленное корневище старого дерева, он прицелился в окно, велел мне встать на фоне окна, снова прицелился, проговорил:

- Нет, кадра не выйдет. Пасмурь сивая.

- Дождь будет,- согласился я.- Снова дождь.

- Скажи мне, был ли один чудак, который сумел увильнуть от смерти? Не было такого. А если так, то я не в худшем положении, чем вы все,- он рассмеялся, измученное землистое лицо осветилось и тут же снова погасло.

- А тучи, может, пройдут. Вон от горизонта проблёскивает,- сказал я.- Голубизна проблёскивает.

- Итак, решено твёрдо. Еду в командировку. В последнюю!

- Ещё прибавь сотню таких командировок. Со-отню!

- А это, пожалуй, здорово: знать, что едешь в последнюю командировку! - он не слушал меня.- Кто из вас может похвастать такими знаниями? А? Жолио-Кюри, говорят, высчитал конец своей жизни с точностью до пяти дней. То есть плюс-минус пять дней. И это здорово, что он высчитал так. По крайней мере, у него было много шансов придать своим делам и всей своей жизни вид завершённости. Не обрублено, а подтянуто в конус, собрано в одну точку...

- Не понимаю,- сказал я, мне было очень неуютно в этой большой, пропахшей лекарствами квартире.

Он стоял среди разбросанных вещей, высокий, рыжеволосый, худой, дышал напряжённо, а по углам, над тумбочками, гнездился полумрак, такой же вязкий, как за окном.

Два месяца назад его выписали из больницы. "Безнадёжный". И он знал это, хотя врачи скрывали диагноз.

Месяц никого не впускал себе в комнату. И жену. По ночам до самого рассвета желтело его окно, и видно было, как он сидел на подоконнике, сутулый и неподвижный. Днём приходили друзья со студии телевидения, где он служил кинооператором, они стучали в дверь, а он не отзывался.

Потом он сказал жене:

- Нагрей утюг, гладить буду.

- Гладить?! Да я сама поглажу, чего тебе?

- Я буду гладить, костюм буду гладить. В кино пойдём.

- На какую картину? - радуясь и удивляясь, спросила жена.

- На любую, Валя, на любую!

И они ходили каждый день в кино, в театр, в цирк, на эстрадные концерты в городском парке.

Она водила пассажирский автобус по окраинной части правобережья, где густо наставленные красные трубы с чёрными дымами, и он ездил с ней, присев рядом в кабине.

Максим Фёдорович жадно впитывал в себя всё, что вертелось, кружилось, ревело вокруг. Вставал на рассвете, уходил на самые шумные улицы, простаивал у заводских и фабричных ворот, где весело и густо шли рабочие, ходил на вокзал, слушал, как гудят поезда, и смотрел, как последние вагоны уносили с собой что-то неясное, необъяснимое, похожее на боль и радость вместе.

А ночью после спектакля спрашивал жену:

- Валя, ты веришь, что любовь может преобразить глупого, сделать его умным? Артисты это здорово проделали на сцене, убедительно. А в жизни?

- Очень даже может быть.

Он смеялся.

- Тогда решение проблемы готово: все умные женщины должны полюбить глупых мужчин, и наоборот, умные мужчины - глупых женщин... Дело лишь за немногим: умным заставить себя полюбить глупых.

- Это уже не любовь, а насилие над собой. Любить не заставляют.

- Ах, ведь верно. Про это вот я и забыл.

Она смотрела в его глаза, не по-мужски наивные, нарочито наивные, дурашливые, смеющиеся, смотрела близко-близко, и боялась, и плакала сама в себе - уж очень зыбким было всё это вот: дурашливо разговаривать и смотреть так близко-близко... Утром, прощаясь, просила:

- Побереги себя. Не ходи никуда сегодня. Отдохни дома. Я вернусь, тогда и сходим куда-нибудь. И лекарство то принимай, которое я тебе принесла.

- Вот уж не знал, что на сорок четвёртом году жизни меня будут уговаривать, как ребёнка. Спасибо на том.

- Макси-им!

- Не зна-ал этого.

- Макси-им!

Но вернулась хандра. Город с его глухими и многолюдными перекрёстками и заводскими воротами угнетал, всё вокруг казалось чем-то серым, и лица прохожих были мелкими, они стушевались, склеились в одно лицо. Он глядел, и в голове ныло тупое: "Зачем? Почему?" Опять не хотелось никуда выходить, опять он сидел ночами на освещённом подоконнике, и перед глазами внизу и вверху ткалась чёрная ночь.

Хандра пришла надолго, вероятно бы, навсегда, если бы не идея, явившаяся как-то подспудно. Этой идеей он поделился вначале со мной - я ничего не сказал, ни за, ни против, потому что не осознал её глубины и значимости. Он пошёл на студию и добился командировки в южные районы края, малонаселённые и труднодоступные...

И вот сейчас он стоял среди просторной комнаты, держал на уровне груди тяжёлую широкоплёночную кинокамеру, нацеливался на пасмурное окно и говорил мне:

- Иду делать последний фильм в своей жизни. Так-то, молодой человек. Отсниму, привезу: вот, получай. А я, мол, в отставку, насовсем.

- До отставки-то ещё...- возразил я.

Тогда же вечером ко мне пришла Валя. Она переступила порог, качнулась вперёд, словно отряхиваясь, и сказала:

- Можно?

Она долго вытирала ноги о резиновую рубчатую подстилку у порога, потом долго стояла перед стулом, прежде чем сесть.

Она стала просить меня, чтобы я поехал с её мужем в те непонятные и необхоженные Саяны. Она мяла в руках красную сумку, перегнувшись, глядела на меня боязливо и страдальчески.

- Поезжайте, прошу вас.

- Но позвольте...

- Вам непонятно, зачем я прошу вас об этом?

- М-м... да.

- Я ходила к геологам в контору. Узнавала про те места, куда он собирается. Это, говорят, горная тайга с массой разного зверья. И я боюсь, как бы...

- В таком случае вы ему посоветуйте взять с собой опытного проводника и охотника. А от меня толк какой?

- Нет, нет, он никого с собой не возьмёт. Разве только вас.

- Отчего так?

- Ему никто не нужен... лишний. Он и ассистента бы не взял, если бы смог унести свою аппаратуру. Я просилась - не взял. И разговаривать не хочет. А он ведь болен, и я боюсь...

- Я думаю.

- А ещё лучше, если бы вообще отговорить его от командировки. Я лекарство новое заграничное достала. Отговорили бы...

- Вот этого, пожалуй, не надо делать. Ему нужна природа. Ему нужно большое дело, а не кровать.

Она всё также мяла на коленях красную сумку, её тревога передавалась мне, глаза у неё большие, серые.

За окном, в темноте, где-то очень далеко бился безнадёжно и одиноко хриплый гудок. Я не сразу различил, что это пароход на реке, которая проходит за каменными домами в полутора километрах, а различив, подумал, какая сейчас вода на реке - чёрная или серая, и тут же удивился, зачем я вдруг об этом подумал.

Женщина повернулась к окну, дверь на балкон была открытой, оттуда шла прохлада, пахнущая озоном, там призрачно шныряли вершины тополей, мягко хлопая толстыми и огромными, как мужские ладони, листьями.

- Хочется верить. Очень хочется верить. Что всё будет хорошо,- она смотрела на меня рассеянно и виновато.

Вокруг электрической лампочки плясал хоровод насекомых, они ударялись о горячее стекло, вспугивая пылинки. Летали какие-то крохотные, зеленокрылые с чёрными брюшками, и крупные, глазастые, тяжёлые, как торпеды.

- И не знаю, ничего не знаю,- сказала она.

Продолжение следует.

Анатолий ЗЯБРЕВ.



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
СУД ОТКАЗАЛ В ИСКЕ "ПАТРИОТАМ РОССИИ"
Два дня, 3 и 4 июля, краевой суд рассматривал обращение этой партии по поводу определения срока назначения довыборов в Красноярский городской Совет депутатов.

И ДАЛЬНОМЕР - В ПОДАРОК
В Дивногорском техникуме лесных технологий завершился XXIII Краевой слёт школьных лесничеств.

ХЛЕБ СТАЛ ДОРОЖЕ
Красноярскстат сообщил, что в прошедшем июне в нашем крае цены на потребительском рынке сложились следующим образом: за месяц (к маю 2017 года) - увеличились на 0,5 процента; с начала года (к декабрю 2016-го) - плюс 1,2 процента; за год (к июню 2016-го) - подросли на 3,5 процента.

И СНОВА "СИБИРЯК"
Известная красноярская фирма "Сибиряк" подписала договор на реконструкцию аварийного лабораторно-учебного корпуса Сибирского федерального университета.

"АНГЛИЙСКАЯ ДЕРЕВНЯ" НА МАЛОМ КЫЗЫКУЛЕ
Она появится этим летом в детском оздоровительном лагере "Салют", расположенном на берегу заповедного озера в Минусинском районе.

ПОЗДРАВЛЯЕМ С НАГРАДАМИ
Указом президента России группа тружеников Красноярского края удостоена государственных наград.










Архив

Гидрометцентр России



Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork