ПРОЩАЙ, МОЯ МАЛАЯ РОДИНА...
Ах ты, Алтат, моё село!

Как я давно тебя не видел!

Меня в чужбину занесло,

Тебя отсутствием обидел.

И вот, увидев, вскрикнул: "Ах!",

Я был шокирован тобою -

Где прежний жизненный размах

И где величие былое?

Власть современная тебя

В медвежий угол прописала,

И без тебя, и без тебя

Тебе устав переписала.

Ах ты, село моё, село -

Теперь ты деревушкой стало,

Ты поредело, заросло

За жизнь бороться перестало.

Нет твёрдого к тебе пути,

Лес на тебя идёт упорно,

И ни проехать, ни пройти

Там, где когда-то было торно.

Тот жуткий ветер перемен,

Как беспощадное цунами,-

Он прокатился по стране,

Надменно хохоча над нами.

Редеешь ты, уходит люд,

Но лес, поля, луга и реки

Твои просторы стерегут

И здесь останутся навеки.

Я с болью в сердце говорю:

Прости меня ты за измену.

И Бога об одном молю:

Дай к лучшему нам перемены!

Это стихотворение я написал как пролог к грустному рассказу о своей малой родине, которую я оставил в 1953-м.

Моему отъезду предшествовала печальная история с моим отцом. Он поссорился с председателем колхоза, разбил на его столе графин с водой и получил за это три года тюрьмы.

Отец хотел уволиться и уехать к брату в Хакасию, в геологоразведку. А без увольнения из колхоза председатель не давал справку с места жительства. А без справки невозможно было получить паспорт, без которого на производстве не примут на работу.

- Ты идёшь против государственной политики! - сказал ему колхозный вожак.- Развитие сельского хозяйства - дело государственной важности! Выходит, ты против советской власти?!

Отец был в колхозе машинистом локомобиля, одновременно - рамщиком на пилораме, считался хорошим специалистом. Он был одним из немногих мужиков, вернувшихся с Великой Отечественной, можно сказать, в полном здравии.

И уехал папка вместо Хакасии на Колыму валить лес. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Умер отец всех народов товарищ Сталин. Общее для страны горе обернулось для моего отца свободой. По сталинской амнистии он был освобождён. Всего полгода валил лес на Колыме.

По справке об освобождении он получил паспорт. Придя в колхозную контору, низко поклонился председателю, сказал спасибо и уехал к брату. Мамку держать не имели права, а вот сестрёнку, уже достигшую совершеннолетия, не отпустили. Мне же было всего четырнадцать, я окончил семилетку и уехал в Красноярск, поступил в техникум.

К чему я это рассказал? Да к тому, чтобы читатели прочувствовали ту атмосферу, что царила в деревнях и сёлах до середины пятидесятых. А царило негласное "крепостное право". Колхозники не могли иметь паспорт, а без него - покинуть сельское хозяйство и устроиться работать на производстве.

Лишь во второй половине пятидесятых по стране прокатилась кампания преобразования колхозов в совхозы, и крестьяне получили паспорта, начали получать заработную плату деньгами и хоть мизерные, но всё-таки пенсии.

Техникум в Красноярске я не окончил, уволился по болезни. Возвращаться в Алтат мне было уже не к кому, и я уехал к отцу в Хакасию. Но техникум я всё равно окончил - уже в Шушенском, в 1970-м. Заочно.

И побывал я в родном селе только двадцать пять лет спустя. С отрядом кормозаготовителей прессовал солому на корм скоту в Андроновском совхозе, из Крутояра вагонами отправлял её в Абазу, в свой совхоз. Это был уже конец 1978-го.

В новогодние дни я дал бригаде пару дней отдохнуть, назначил старшего следить за порядком в общежитии (жили мы в маленьком посёлке недалеко от Крутояра), а сам поехал в Алтат, чтобы повидаться с братьями: всего-то 90 километров! Ну как упустить такую возможность?

Первого января 1979-го я проехал по селу и порадовался. Новый клуб, новая контора, большой детский сад, современный магазин, а главное - многие дома были перестроены, под них подведены фундаменты. Обновлённые, они преобразились, задорно глядели в улицу приподнятыми окнами.

Появились современный зерноток, птицеферма, два животноводческих комплекса, большой конный двор, пилорама. Брат Гена заправлял совхозной пасекой. К двум зданиям школы присоединилось третье...

"Ожили мои односельчане!" - сделал я приятный для себя вывод. Невольно на память пришло сравнение с послевоенной жизнью, когда работали за трудодень, иногда почти пустой.

И вот снова многолетнее отсутствие. Я вновь приехал в родные места уже в 2015-м и ужаснулся: село гибнет! Много видел я населённых пунктов, "отдающих душу богу", но чужие - это одно, а видеть гибнущим родное - дело совсем другое. Защемило сердце.

Приехал я, можно сказать, уже глубоким пенсионером, многое повидавшим на своём веку, много сделавшим для себя жизненных выводов, узнавшим цену человеческих страданий. Как же мне было тяжко видеть разграбленное, разбитое, как после бомбёжки, родное село!

Как скелеты динозавров, торчат бетонные опоры бывших животноводческих комплексов, раздавлены крыши покинутых жилищ, разбомблён зерноток. Мой родной дом стоит с провалившейся крышей, с заколоченными крест-накрест окнами и дверями.

Дом брата Лёньчи, имевшего прозвище Симон, уже ушедшего в мир иной, сгорел. Дом брата Петра, по прозвищу Трундик, тоже уже ушедшего, сгорел. Дом дяди Ильи ещё живой, но заколочен толстенными досками.

И так по всему селу, по всей моей родной улице, названной Партизанской, но больше известной мне как Белятия,- то сгорел, то заколочен, то в полном запустении. Из двадцати домов нашёлся лишь один обихоженный, возле которого стояли и трактор, и грузовичок, и легковушка.

После дождя я с трудом проехал по улицам. Глубокие колеи перемежаются с большими лужами. Такого я в детстве не видел, а видел водосточные канавы. Несколько красивых дачных домиков назаровских богачей на Крюковой только подтверждают вырождение села.

Нет школы, нет работы для молодых и старых, так как Дороховский совхоз ушёл, оставив поля для каких-то сторонних предпринимателей, говорят - из самой Москвы...

Теперь Алтат называют деревней, но у меня язык не поворачивается так его назвать. В моё время он был селом с двумя колхозами, сельсоветом. Один назывался "Заветы Ильича", второй, кажется, именем Сталина. Стояла церковь, используемая сначала как зернохранилище, потом как клуб. Две школы - одна для начальных классов, другая для классов с пятого по седьмой.

До революции 1917-го Алтат считался зажиточным селом. На горе, по дороге в Назарово, стояла Мангазина - так мы называли большое общественное зернохранилище, построенное ещё при единоличном хозяйствовании на земле.

Невольно вспомнился партийный гимн коммунистов - "Интернационал": "До основанья, а затем..." Разрушили, затем построили социализм, но он получился без "человеческого лица". И вот снова разрушили, а "затем" не последовало.

На эту тему можно многое сказать. Социализм разрушил не только многовековой крестьянский уклад, но и душу крестьянина. Отлучили его от плодов своего труда, лишили стимула. Столыпин давал не только землю переселенцам, но и деньги на приобретение коров, лошадей, на бытовое устройство. И главное - крестьянин был другой.

Разрушать-то проще и быстрей, а попробуй теперь возроди душу сельского трудяги, да ещё без помощи государства! Землю-то крестьянам раздали, а с чем на ней работать - нет.

Белятией моя улица была прозвана ещё при царе-батюшке. Алтат основали переселенцы из междуречья Чалки и Дона, откуда и прозвище - чалдоны. Правда, Чалки я на карте не нашёл, нашёл Калку, видимо, Чалка была переименована.

На улице сплошь поселились Тихоновы. У меня даже мать и отец однофамильцы. Они все были белолицыми, откуда и получили прозвище Белята. В Алтате, как, наверное, во всех деревнях и сёлах, почти у каждого имелись прозвища. Любили сибиряки награждать односельчан вторыми именами. Вон даже улицу прозвали.

До сих пор в деревнях лучше знают друг друга по прозвищам, которые редко бывают хвалебными, чаще даются либо иронические, либо саркастические или даже обидные. У меня было нейтральное - Родя. Это по дедушке, хотя живым я его не захватил. Наградила меня этим именем ребятня, товарищи.

Как-то, оказавшись с ними на сельском кладбище, я показал могилку дедушки и как бы похвастался: "А вот тут мой дедушка Родя похоронен!" - "Аааа, Родя! Родя!" - стали показывать на меня пальцем Кулики, то бишь братья Арефьевы, которые были большими просмешниками.

Ну, и прилипло ко мне его имя. Оно даже моим родителям понравилось. Они нашли в поведении и характере моем сходство с дедушкиным. Так я и жил в Алтате как Шурка-Родя.

...Тяжёлым оказалось для меня впечатление от увиденного. Но больше всего меня удручил вид дамбы через речку Алтатку, что разделяет село на две половины,- узенькая, с тремя смятыми трубами для пропуска воды. В конце сороковых и начале пятидесятых здесь стоял красивый мост на деревянных быках, загруженных большими каменными глыбами, похожий на железнодорожный, с арками и отбойными бортами, выложенными такими же большими каменными глыбами. Между этими глыбами я выуживал налимов.

Не знаю, когда он был построен, но, мне думается, что ещё при царе-батюшке. Казалось, он будет вечным, однако в половодье 1951-го мост снесло. Тут я могу на год-два ошибиться, но сути это не меняет.

В этом же году чуть ниже по течению построили времянку, а зимой с 51-го на 52-й возвели мост на сваях, которые вбивали тяжёлым молотом. В 1979-м он, кажется, ещё стоял. Но и его снесло! Алтатка - речка длинная, много снега на полях вдоль неё за зиму накапливается.

Не знаю, кто решил, что она не заслуживает хорошего моста. Насыпали дамбу, вложив в неё обычные трубы, притом трубы не железобетонные, а жестяные, которые тут же были смяты при трамбовке тяжёлыми тракторами. Так называемый ремонт проводился в 2012-м. Не знаю, возможно, это был не первый "ремонт", но уверен, что не последний. По моему запросу глава Дороховской сельской администрации Григорий Георгиевич Анисимов пообещал капитальный её ремонт в этом, 2017-м.

Обидно за село, за любимую речку, за жителей Алтата. Каждый год они гадают: снесёт или не снесёт дамбу? И вода, и лёд переливаются через, размывая её и унося трубы, которые способны пропустить лишь летнюю воду.

Неужели не достойны алтатцы хорошего моста? Неужели речка, сносившая когда-то и вроде бы надёжные мосты, стала такой смирной, что не способна на дальнейшие "подвиги"? Поля-то и луга вдоль неё не сузились, не усохли. Снега выпадает в районе не меньше, чем в сороковых и пятидесятых.

Кто и когда решил так "осчастливить" алтатцев, гадать не собираюсь, но твёрдо знаю другое. В Идринском районе, где я сейчас живу, через все ручьи и речки, где никогда не бывает ледохода, построены капитальные мосты. Почему здесь хорошие мосты построить можно, а в Назаровском районе невозможно?

В 1953 году, 23 апреля, я в последний раз наблюдал алтатский ледоход, стоял на мосту и переживал за него. Льдины бились о сваи, заставляя мост вздрагивать. В тот день я вырезал складным ножом на перилах свой автограф.

Подозреваю, что эту дамбу превратили в объект для отмывания государственных денег. Технология такого "действа" до смешного проста: сделать на рубль - списать на сотню... Тем более что, по словам главы Дороховского сельсовета, в 2017-м дорожники собираются не хороший мост строить, а ремонтировать ту же дамбу.

Спрашивается: почему не мост? Ведь Алтатка, наверное, за эти 60 лет не усохла до размеров ручья, тем более что перед дамбой соорудили пруд, в котором к весне намерзает много льда.

Вот такое наплевательское отношение к жителям малых сёл и деревень отпугивает от земли сельских предпринимателей. Проезжая по улицам, я увидел лишь одного петуха с тремя курочками и одного барана с двумя овечками. В брошенных огородах стеной поднялся костёр - хоть коси, отличный корм для скота. Десять коров осталось на всё село, и паслись они прямо за околицей без присмотра.

Мои попытки проехать к Чулыму, что в трёх километрах, окончились неудачей. Всё заросло, заболотилось, дорог, по которым мы ходили босиком, нет. Мост через ручей Гузномойку тоже уже не мост, а дамба с жестяными трубами. И хотя здесь она уместна (по ручью не бывает ледохода), но должна быть шире. Недавно с неё свалился широкозахватный лущильник.

На сегодняшний момент мостостроители уже имеют и технику, и современные стройматериалы для постройки хорошего моста, который не размоет и не снесёт. Слава Богу, по стране шагают уже не сороковые и не пятидесятые прошлого столетия.

Хочу сказать, что в Идринском районе тоже много умерших и умирающих деревень, но есть надежда, что не все они вымрут, так как к ним проложены хорошие дороги, построены надёжные мосты. Во многих сёлах, где совхозы "приказали долго жить", живут предприниматели, выращивающие скот и лошадей, занимающиеся пчеловодством.

На дальнейшую жизнь Алтата при таком наплевательском отношении к его жителям надежды нет. Кто же захочет тут заниматься животными и землёй, если даже водитель рейсового автобуса из Назарова боится проезжать по дамбе? Автобусы со школьниками, обучающимися в Дорохове, ещё как-то проезжают. Боюсь, что и ученикам к весне придётся выходить за околицу.

И ещё один момент. Поля, луга, леса, река и старицы никуда не уедут. Они будут использоваться как посевные площади, пастбища, лесосеки и водоёмы для промышленного или любительского рыболовства, а потому, если даже жители покинут Алтат, дороги и мосты будут необходимы. Этого, видимо, не могут или не хотят понять люди, облечённые властью.

Александр ТИХОНОВ. Идринское.



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
ГЛАВА НАЗАРОВА ГОТОВИТСЯ К ОТЧЁТУ
На первый день весны, 1 марта, запланирован отчёт главы Назарова и председателя горсовета Юлии Стрельниковой перед избирателями.

СЧАСТЛИВОГО ПЛАВАНЬЯ, АНДРЕЙ!
В Гибралтаре, небольшом государстве на юге Пиренейского полуострова, арестовали крупнейшую в мире парусную яхту, построенную для российского миллиардера Андрея Игоревича Мельниченко, имеющего непосредственное отношение к нашему краю.










Архив

Гидрометцентр России



Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork