МИХАИЛ ТАРКОВСКИЙ: "БОГ СКАЗАЛ МНЕ - ХВАТИТ ШАРИТЬСЯ ПО ТАЙГЕ..."
Тридцать лет назад москвич Михаил Тарковский стал жить в посёлке Бахта на Енисее. Именно здесь он начал писать, сейчас его произведения известны всей России.

Испытание

- Михаил, была в таёжной жизни отчаянная ситуация? Такая, после которой мир мог бы и не узнать о писателе Тарковском?

- Если что-то и было... то, пожалуй, такое вот приключение. Заезжаю на охоту в конце сентября. Мой участок в 170 километрах от устья одного из притоков Енисея, ну и соответственно - от деревни.

А вода была маленькая. Тащил лодку на себе. Упластался. В избушку пришёл, но вместо праздника приезда - стало меня вдруг ломать.

Понять ничего не могу, давит и давит грудь в районе "мотора". А чухаться некогда - надо к охоте готовиться - продукты развезти по избушкам, их, правда, у меня тогда всего четыре было, каждая примерно через десять километров; сетушки поставить и рыбы добыть, пока река не встала. Ну а я день работаю - день отлёживаюсь. И так две недели...

Конечно, соображал, что если б это был инфаркт, я давно бы кони двинул. Но понимаю, что дело плохо. И вот эта вот неизвестность изводила. Лекарств специальных нет никаких. Обидно до соплей - такая осень отличная, подмораживает так бодренько, и следов соболиных полно. Наконец, совсем мне паршиво стало.

Я давай с деревней, с фельдшером по рации связываться, чтобы посоветоваться, что это за хворь такая. А далеко: в деревне за сто вёрст меня не слышат из-за помех от генератора, который там свет гоняет. Приходится, как в "испорченном телефоне", сначала вызывать на связь друга Толяна с другого охотучастка, который ближе ко мне, чем деревня, километрах в 30, и слышит меня нормально,- ему всё объясняю; а он уже передаёт фельдшеру.

Тут ещё - как обычно в таких случаях, батареи сели, пришлось их перебирать. Весь изгваздался в этом электролите, он как кисель. Собрал из двух одну. По рации узнаю - вертолёт вроде ко мне уже вылетел. И тут с новой силой придавило. Что делать! Открываю молитвослов и давай читать молитву Пантелеймона...

Истово так помолился, до мурашек. И отлегло. Вертолёт так и не нашёл меня в тот день, хоть я его слышал. Не в тех избушках искал. Только на другой день меня забрали. Прямо с двумя собаками, с оружием. Везли в Туруханск 400 вёрст над горами, тундрами. Красотища! Ещё табунок оленей помню... так обидно!

Три недели в больнице. Потом в деревню оклёмываться - каждое утро лыжная пробежка. Шкура у меня тогда слезла и с лица, и с рук, так и не понял - почему. Решил - перерождение важное. Восстановился и в тайгу. А пилить пешком те же 150 вёрст, снегоход-то там! В вертолёт не заберёшь.

Ну всё, добрался, печку растопил, всё нормально. А на столе молитвослов - как оставил, так и лежит на начале молитвы Пантелеймона. Да! Открытый на той первой странице, где просьба о помощи. Тут до меня доходит, что на этой странице только первая половина молитвы! Страницу переворачиваю - а там то, что в случае спасения обязуюсь исполнить. Обет, по сути.

- Однажды вы сказали, что если бы и пожалели о том, что остались жить на Енисее, то никому б не сказали. Это о том случае, с болезнью?

- Ну, жалеют обычно в минуту душевной слабости... А тут Господь Бог намекнул, что хватит по тайге шариться, пора и литературой заняться - уже по-взрослому.

А если о других, скажем, судьбообразующих моментах - было ещё у меня переживание. Помнится, я уволился из госпромхоза и тут же взял участок неосвоенный, более дикий. И помню, весной туда поднимался на лодке, на разведку. И возвращался: белая ночь, огненное небо... Сопка такая длинная и поворот с красными осыпями. И чёрные силуэты кедров невероятной красоты на фоне неба...

Вообще, не всегда легко тогда приходилось, у меня по первой даже дома своего не было в деревне. Жил на вышке у друга Соловьёва, у Анатолия, пока тот не женился. А этот огненный закат - как подтверждение правильности выбора. К жизни на Енисее.

Промысел

- Енисей вы полюбили, побывав в 1974-м в Туве школьником в экспедиции. А потом, приехав жить, не почувствовали себя Димой Гориным из популярного в прошлом веке фильма?

- Раздвоения не было. Мне очень нравилось всё, связанное с деревенским бытом, с таёжным всем. Ну и был врождённо вполне рукастым. Деревенскую работу любил - когда её любишь, всё легко даётся, хоть стройка, хоть избушки там, хоть что.

- Стреляете хорошо?

- Стрелял всегда неплохо - и из нарезного, и из гладкоствольного. Правда, что касается стрельбы дробью по летящим целям - здесь постоянная тренировка нужна. На сборах хорошо стрелял из автомата по неподвижным мишеням, из РПК, из РПГ. Из пистолета плохо. Навыка нет.

- За годы промысла выработали для себя правила поведения в тайге?

- Нет каких-то особенных правил. Кроме главного - тайгу любить. Не в укор авторам фильма одного советского. Там фраза про деда, который, дескать, сети крепкие вяжет - "секрет знает". Так скажет человек, никогда не вязавший сетей. Секрет один - знание и трудолюбие. И разговор про особенный закон - это из области таких "сетей". Многие под этим подразумевают правила взаимовыручки.

Для меня было главным скорее понимание, что за каждое действие, точнее недодействие или недействие - расплата. С какой-то прямо математической точностью. Унижающе рационально. И никакой мистики.

Вопросы выживания и риска никто не обсуждает - всё вращается вокруг работы: количества и качества ловушек, устройства участка (радиальные или кольцевые путики), способов заброски продуктов, поведения собак, особенностей снегоходов, скорости проверки ловушек и тому подобное - вот главные вопросы. Всё остальное за скобками. Спросите о чём-то ином - пожмут плечами.

- Но и без удачи на охоте - никак?!

- Не удача, а фарт. И независимо от него на промысле бьёшься до последнего. Как-то был очень неудачный для всех сезон, и я добыл 14 соболей, по-моему, но сказал: "Не сметь печалиться - тебе Господь Бог такую радость подарил - быть одному в тайге, говорить с ней, читать, думать, писать..." Да и погода такая отличная стояла - начало февраля, морозец, солнце, день на прибавку.

- Охота и писательство - занятия родственные?

- Охотник живёт охотой. Это огромное серьёзнейшее дело. Потому его раньше "заводом" называли. Очень много тут от мозгов, а не только от ног и хребтины. Я уже живу другим, хотя в те годы, когда охота была главным, брал от неё огромно. Теперь моя охота - за столом. Я в поре, когда думаешь про округу: да, хороша. Но хватит, по самую горловину полон, того гляди пробку вышибет. Уже набито так, что картины мнут друг друга, дай Бог расправить... до вечера.

Вообще, писание стихов и прозы, действительно, очень родственно охоте. И со словом, и с пушниной то же: добываешь, вычищаешь, как соболя, обезжириваешь, напяливаешь, отминаешь, выворачиваешь, вычёсываешь смоляные закаты. И тоже волнуешься. Перед сдачей.

- Ну а сегодня можно жить промыслом в Бахте?

- Число зверя вроде бы не сокращается. Но в последние годы соболя стало поменьше и изменилось распределение. Число охотников однозначно не падает. Вся тайга занята. Значит, жить можно.

Писатель

- Как вы работаете?

- Трудно работаю. Особенно в начале. И по-разному... Придумываю вещь на ногах, она сама как-то помаленьку проступает после какого-нибудь события, поразившей или возмутившей фразы чьей-то.

Два дела: написать всё сразу без языка, набросать мысли, образы, чтобы не забыть. Как ягоду - сгрёб с листьями, с палочками, жучками, или как сеть снять во льду - не разбирая, вместе с рыбой. Главное - уже в лодке.

Второе - нормально прописать хотя бы главу. Ну, понятно - герой. Герои бывают и внеплановые. Вставил для эпизода, а он потом разросся и всех чуть подразогнал, но и помог здорово. Как Эдуардка из "Полёта совы". В этом и есть чудо и воля этой работы - не знаешь, что будет.

- Искушения отрывают от работы?

- Пожалуй, три основных - люди, дорога, кино. В деревне трудней, чем в городе, остаться одному. Даже если удалось - остаётся соблазн суетной переписки по современным средствам связи. Это уже не письмо пером при свече, где и выжимки главного, и обстоятельный лад.

Соблазн путешествий - я страшно люблю ехать по Сибири... Чтоб впереди были дорога и горы... И никуда не приезжать. Боюсь конечности. Ну и кино - напрочь отрывает от стола. Когда "Счастливых людей" снимали, полтора года был оторван полностью от письма.

- Ваш любимый писатель - Иван Бунин. Чему вы научились у него?

- Какая-то поражала в его языке порода, что ли... Нет, не то слово... Не знаю... Пронзительность. Как он говорит по-русски! Вот и учился у него говорить.

- Какая книга будет следующей?

- С осени работаю над повестью с рабочим названием "Премия". Основу для неё заготовил ещё года два-три назад, но сюжет видоизменился, осталось место действия и герой. Город Новосибирск и русский писатель. А разговор идёт о взаимоотношениях слова и дела - раз, и о мужском и женском подходе к жизни - два. Ещё это и Рождественская история.

- За последние семь-десять лет тиражи книг упали раз в десять. Уйдут книги - не думали, чем жить?

- На наш век хватит. А если серьёзно, книга никогда не умрёт.

Среда

- Ваша самая вдохновенная и масштабная вещь "Тойота-Креста" - о перегоне праворуких японских машин из Владика вглубь России. Но и эта тема ушла - перегон сходит на нет. Вы не говорили себе, к худу или к добру уход эпохи перегона?

- Для меня к худу, потому что ушла ярчайшая и самобытнейшая сторона дальневосточной и сибирской жизни. Главное и ценное то, что народ сам создал эту, скажем так, "отрасль". А плохо потому, что её угасание против народа. Ведь оправдывали подъём пошлин необходимостью поднимать ВАЗ и ГАЗ, что правильно. А подняли иностранные компании, которые налепили сборочных предприятий, собирают автомобили из машинокомплектов, ввезённых по низким пошлинам. Прибыль идёт за границу "фордам-хёндам". А ВАЗ и УАЗ не особо спешат покупать на востоке, например, потому, что УАЗ пока не производит такого разнообразия надёжных и тёплых микроавтобусов, пикапов и джипов.

- Сегодня вы единственный известный писатель, у которого ни прямо, ни в подтексте не слышны извинения за искреннюю, личную и глубокую любовь к Родине, о которой вы пишете. В московских издательствах не смотрят как на белую ворону?

- Во-первых, однозначно - да. И спасибо "ЭКСМО" - печатает. Во-вторых, в России полно прекрасных писателей, любящих свою землю. В-третьих, не надо думать, что именно в Москве такая "концентрация бездушья". Бывают и в провинции абсолютно нездоровые, даже ещё и по-провинциальному ортодоксальные баламуты-хулители. Совершенно, конечно, больные, но при этом озлобленные до такой степени, что непонятно, кто перед тобой: по правде критик или шут гороховый.

Один тут, хамовато-ярый, признался, что для него сибирская проза с диалектными и промысловыми словечками, с названиями охотничьих, к примеру, закусок - филькина грамота. Дескать, 30 лет прожил в Иркутске и кроме колбасы ничего не видал, поэтому не знает сибирской кухни. Видать, не ту колбасу хряпал. (Ох, а какой, кстати, нас маралячьей колбасой угощали в Белокурихе, на Шукшинском фестивале!)

Беда такого критика в его лукавстве. Он будет выхватывать из контекста цитаты, приводить примеры, какой приём ты у кого позаимствовал, но ни слова не скажет о сути книги, которую, как правило, всегда можно уместить в одной ёмкой фразе. Или в своём к ней отношении.

Допустим: "Да, эта книга о любви к своей земле и её людям, к Божьему миру. Но у меня такой любви нет, поэтому мне такая литература не по душе и только раздражает". Вот и всё. И причём тут колбаса...

- Что в новой прозе этого года привлекло внимание?

- Большинство поощряемых издательским вниманием авторов пишут о чём угодно, только не о главном. А главное - что есть русский человек сегодня и как жить ему дальше в сложившейся и небывалой ситуации. В условиях невероятной атаки на русский мир, его гонения, для многих и замаскированного.

И одновременно спасительного усиления панциря державы, с одной стороны, обнадёживающего, а с другой - и настораживающего: будто под панцирем расчищается территория для иноязычных пришельцев, где всё им будет родное: и англообразное наречие, и знакомая идеология.

Можно сказать, литература стала полем для интеллектуальных упражнений, а не духовной подмогой. От многих книг ощущение, что это не про нас. А ведь все лучшие русские книги написаны именно о "человеке сегодня". Тут открыл "Зимнюю дорогу" писателя Юзефовича. Скупка в Аяне (Охотское побережье) "белок, песцов и куницы" - автор настолько далёк от жизни места, что приплёл куницу, которой там и близко не бегало, напрочь забыв о таёжной жемчужине - соболе.

Или из любопытства специально открыл одну времён девяностых книгу с англосаксонским названием, набранным латиницей, про рекламу, да вы все её знаете, и обнаружил, несмотря на всю её модность, какое-то постоянное скольжение по поверхности и боязнь не угодить "очень современному" читателю. Боязнь заглубиться, быть кем-то непонятым, боязнь быть обвинённым в ретроградстве и прочих смертных грехах...

Не могу объяснить, в чём фокус, но чувствую хорошо - это вот попадание автора в лоснящийся торговый ряд... "Парфюмер". "Авиатор"... Смело, но пусто. Броско, но слишком просто, до глупости.

Я раньше тоже думал: "Не полезу сюда, вопрос сложный, не однозначный. Ещё припозорюсь. Не стоит пока". А теперь понял, что только туда и надо лезть. Только туда и стоит! Чуть причуял неоднозначное - туда!

- Ваша новая повесть "Полёт совы" как раз об этом. О северном селе и новых целях, которые спускают по разнарядке. "Успешность" - вместо служения родной земле, изгнание русской литературы из главных школьных предметов. Ваши земляки, бахтинцы, уже готовы к такой "смене вех"?

- Оооох... Вопрос болевой... Я очень надеюсь, что не произойдёт страшного, что настанет перелом в России и возврат к истокам. Я надеюсь на это, потому что верю в эту землю. А готовы или нет... Люди вообще по большей части не этим живут, и, увязая в быту, мало кто особо задумывается о глобальных процессах, хотя у народа безотказный нюх на чужое и чуждое.

- Когда вы были подростком, какие книги вас увлекали? Был любимый уголок для чтения?

- Читал, где придётся. Когда болел - много читал. Чаще бабушка (Мария Ивановна Вишнякова, мама Андрея Тарковского и Марины Арсеньевны Тарковской, мамы Михаила.- Прим. ред.) сажала за стол с книгой. И уходила.

Помню, поехали на каникулы в Кинешму, к родственникам. Бабушка пила чай в гостиной с тётей Шурой. А я был посажен в другую комнату с большой такой серой книгой Чехова. "Драма на охоте" - не понял ничего, но был под впечатлением.

Увлекали все книги, что попадались под руку. Были и типично подростковые. Пиратские, индейские. Были чуть позже и серьёзные - про войну. Полосами шло чтение. Тогда очень много книг о природе печатали. Их читали как сериалы - Джеральд Даррел, помню, шёл победоносно.

Тарковские

- 29 декабря исполнится 30 лет со дня смерти вашего дяди, режиссёра Андрея Тарковского. Как и когда вы узнали о его смерти?

- Узнал, выйдя из тайги под Новый год. У меня своего жилья не было, и я поселился временно в старой промхозной конторе. Белёная, с косым полом, что-то там с печкой неладно было. Поставил свой письменный стол. И заболел жестоко гриппом - под сорок. А на улице за минус пятьдесят пять. А потом вроде оклемался, и помню, друг Соловьёв заезжает на "Буране" (он по воду поехал), ещё в азяме (суконной куртке.- Прим. ред.) помню, очень длинном. Ну вот и доложил, что дядька-то умер. Я очень сильно переживал. И какие-то даже мысли прямо были, что, мол, надо продолжать дело, нести эту свечку.

- Есть встреча с ним, о которой вы вспоминаете часто?

- Наверное, какой-то особенной и нет. Помню, когда бабушка умерла, моя мама плакала: "Маму жалко",- а он в ответ говорит: "Это себя жалко". Ещё, помню, он очень смешно и с любовью изображал своего сына, маленького Сенку: как тот ходит по комнате очень длинными шагами и что-то спрашивает: "Папа!" Что спрашивает, не помню, но помню, как дядька произносил это "папа". И что ему нравится этим папой быть. И что Сенка о чём-то просил, а он отвечал: "Надо идти на работу денюжки зарабатывать". И всё это с очень тёплой улыбкой.

- Когда вы смотрите фильмы Андрея Тарковского, вам вспоминается что-то характерное в его манерах, голосе?

- Вот сейчас вдруг представил, как он говорит слово "улыбка". Оттягивая очень характерно угол рта. У него "л" не получалась - выходило "уэ", и этот играющий угол рта помогал. Такая оттяжечка.

- Ещё помню (я об этом писал), как он, сидя у костра, куда кто-то сгрёб листья, сказал вдруг: "Так ведь всё сгорит". А мне, дураку, тогда показались эти слова деланными... А про фильмы - ну, не знаю... Когда смотрю, полностью вхожу в картину, а отдельно и параллельно ни о чём не думаю. Чаще просто вспоминаю...

Жалею, что мало его знал. Или наоборот - не жалею. Вдруг у нас разногласия возникли бы, например, по ситуации в нынешней России. Это притом, что для меня Андрей Арсеньевич и Василий Шукшин - два самых важных режиссёра. "Калину Красную", "Рублёва" и "Сталкер" могу смотреть снова и снова.

А какой он был? Такой щёголь, и мне это всегда казалось странным... в мужике, тем более одухотворённом таком. Я не понимал, наверное, что у него внутри. Ещё, мне кажется, что он говорил напропалую: о том, чем жил, что у него на душе. И вот про эти листья... И ещё, я помню, совсем маленьким был, мы к ним с бабушкой пришли, и он с кем-то в соседней комнате с необыкновенным жаром разговаривал, рассказывал, как я теперь понимаю, о своём будущем фильме. Как-то он тоже рассказывал близким ли, знакомым, про фильм "Ностальгия" будущий и с жаром всё повторял слова: "...И вот этот конфликт"...

- Вас Андрей Арсеньевич замечал? Он ведь был на 26 лет старше!

- Дядя был необыкновенно обаятельным, и, конечно, мне хотелось его внимания, но какого-то особенного отношения ко мне у него не было. Хотя мне однозначно мечталось о большем, потому что я его прямо боготворил. Вёл себя как щенчишко перед матёрым псом, вилял хвостом вовсю и кверху пузом ложился. В общем, порой глупо себя вёл. Он как-то пришёл, а я давай ему своё лесное снаряжение показывать. Вытаскиваю, помню, рюкзачину каркасную, из раскладушки сделанную, улыбаюсь глупейше, а он смотрит снисходительно, и я понимаю, что ему это совершенно не интересно.

- Скажите, Михаил, не уцелела часом куртка, в которой ваша бабушка и мама Андрея Тарковского, Мария Ивановна Вишнякова, идёт по полю в финальной сцене "Зеркала"? Вы не храните какой-нибудь старой вещи, которая осталась вам в память о роде Тарковских?

- Да, это была моя старая куртка, кажется, импортная, из какой-то модной тогда синтетики. Куда она после съёмок "Зеркала" делась - не знаю. Была книга с автографом деда (выдающегося поэта Арсения Тарковского.- Прим. ред.), но она утонула, когда в пороге крутнулся. Рубашка его клетчатая красная, сносил её в тайге. Трубка дедова была, но я её вернул родственникам. Дядькина шапка-ушанка была - тоже сносил её. Ещё есть тяпка - прадеда по отцовской линии - деда Макара. Она у брата Мити. Обещал отдать.

- Бабушка, Мария Ивановна, брала вас с собой в деревню и в Оптину пустынь, где вы одно лето долго жили. Вы были её любимым внуком?

- Не брала, а таскала. Это ведь она в 1953 году устроила дядю, Андрея Тарковского, рабочим в геологическую партию сюда, на Курейку, чтобы выдернуть его из "дурной московской компании". Он потом вспоминал это время как лучшее. И мне, когда был подростком, говорила: "Вот вырастешь, будет у тебя спальный мешок, уедешь на Енисей, женишься на якутке, нарожает она тебе якутят..." Мне кажется, она меня очень любила.

- Вы не задумывались, какие родовые черты Тарковских перешли к вам?

- Ну, это к вопросу об искушениях. Интересный и сложный этот соблазн - поиск чего-то красивого и значимого в предках. Выискивание того, чего тебе нужно, что греет гордыню. Например, когда начинаешь придавать самому себе дополнительное значение из-за того, что кто-то из твоей родовы имел бумагу от Екатерины или достиг чего-то, и его знают и боготворят. И вроде и ты с грамотой.

А хуже, когда начинаешь мудрствовать. Например, как типичный "бабушкин внук" (есть у меня очерк с одноимённым названием), одно время всё выискивал горделивую симметрию в том, что у меня одна бабушка дворянского происхождения, а другая крестьянского, и что звать одну Мария Ивановна, а другую - Мария Макаровна. (Смотри-ка, как легло!) А поскольку они не очень друг друга любили, то выстраивал целую баррикаду классового противостояния, хотя отношения у них не складывались по самым простым человеческим причинам.

А из важных фамильных качеств проявляется во мне одно - упёртость. Ненависть к полутонам в важных вопросах. Святое отношение к русской литературе.

Дом

- У вас в Бахте давно, слава Богу, свой дом, на котором вы этой осенью сами надстроили второй этаж. Скажите, что для вас вообще - дом?

- Бахта была всегда точкой покоя. Потом перестала частично, когда прекратилось ощущение оторванности от остального мира. А что такое дом для меня именно?

Это Сибирь и Дальний Восток - Большая Сибирь, хорошее слово, я его вычитал у хабаровчан. Не в смысле, что... что она больше дом, чем вся Россия полностью, а в смысле малой Родины. Звучит неплохо: моя малая Родина - Большая Сибирь. Должна быть у человека малая Родина. Потому и живут люди в разных местах России.

Представь дальнего путника, следующего в автомобиле из столичного города. Сквозя по федеральному тракту сквозь пропылённые и прокопчённые фурами деревни, он с довольством отметит: "Как хорошо, что я здесь не живу, в этом грохоте, пыли и солярке". А эти из пропылённого домика - они никогда не уедут. Большая Сибирь...

Меня всегда восхищало, что перегоны (так зовут перегонщиков праворуких моих любимых машин) необыкновенно по-домашнему перечисляют заезжие дворы, стоящие на расстоянии тысяч вёрст друг от друга на плече Владивосток - Красноярск длиной 5 200 километров. Огромная Россия - и ты, песчинка. А всё равно охота, забравшись на Мать-Белуху (легендарная гора на Алтае.- Прим. ред.), крикнуть: "Нет! Дудки. Всё равно это всё моё!"

- Сколько лет сейчас вашим детям? Кем вы хотите, чтобы они были, и где бы жили?

- Моим старшим, Наташе и Николаю, 30 и 28. Младшие - второклассник Гоша и старшеклассница Александра. Хочу, чтоб были хорошими трудовыми людьми, любящими свою землю. А жили - где душа лежит.

- Сохранились у вас друзья детства? С кем вы дружите в Бахте, если не секрет? Что цените в дружбе?

- Сохранились, конечно. Интересно, что Енисей даёт второе рождение тем дружбам. Школьный друг Василий Васильевич Филиппов, врач. Мы с ним по-настоящему здесь сдружились многие годы спустя. Он тоже влюблённый в Сибирь, хоть и в Москве живёт. Человек огромной доброты, терпеливости. Познакомились в пятом классе на линейке: я врал ему про огромных щук, каких летом вытаскивал - это он мне тридцать лет спустя припомнил, таща щуку на Биракане.

А с некоторыми друзьями какое-то расхождение. Был случай. Зимой приезжал мой старинный друг школьных лет. Встреча с ним произошла в Барнауле, у него была рабочая командировка. А я ему написал, поделился наблюденьицем очень сибирским: как мороз, и мимо промзоны едет парнишка на праворукой обшарпанной машине, окно приоткрыто и он туда курит. И эта вот несовместимость вихрастого морозного воздуха и едкого табачного дыма...

Описание отправил в надежде на то, что он после командировки в Сибирь, мороза, пурги, в которую они попали по дороге в Белокуриху, что он как-то откликнется. Скажет: да, Сибирь! Правда, здорово! А он мне пишет. Мол, да, у нас ещё много дикости, с которой надо кончать. И описывает, как пьёт под французский сыр французское вино. И название сортов. В общем - разные волны. Ну и вообще взгляды со многими разошлись. Там как-то не принято... признаваться в любви к общему.

В Бахте - вот мои друзья, если по алфавиту: Игорь Агафонов, Анатолий Блюме, Сергей Гребенщиков, Геннадий Соловьёв. Виктор Ионов ещё теперь здесь живёт. Это уже даже не дружба, а что-то другое, чему предстоит дать имя, какое-то енисейское однополчанство.

В дружбе ценю предельную честность, непреходящий интерес к человеку, обоюдную заботу. И когда друг у друга учишься. Дружба, как выясняется, требует защиты, уступок: когда в неё вклинивается работа, моменты материальных ценностей, соперничества, интересы вообще, она становится испытанием. Легко дружить на расстоянии либо по привычке, когда видишь человека раз в год, в обстановке встречи, после дальней и морозной дороги. И ничто так не скрепляет дружбу, как братство во Христе и общее дело на благо Отечества.

Сам

- Один из ваших героев говорит: "Нет более одинокого человека, чем я!" Это и о вас?

- Это о каждом. Я думаю, что одиночество - обычное состояние человека по определению, оно связано с тем, что у него есть своё собственное отдельное сознание. И важен не этот факт, а то, как это одиночество преодолевается. Отсюда и любовь к ближнему, которая так трудна.

- Вообще, люди делятся на "лёгких" и "тяжёлых". Вы к кому себя относите?

- Не знаю. О себе трудно говорить. Всегда есть опасность "выглядеть". Рисоваться и кокетничать. Вообще вроде лёгкий - по манере поведения, по тому, как с людьми схожусь. По отношению к мелким невзгодам. Но бываю нудным. Дотошным. И упёртым. И негибким. В общем, подводя итог,- лёгкий только с виду. Хотя, чем легче человек в одном, тем тяжелей в другом.

- Не случалось такого, что однажды просыпаетесь, например, у себя в таёжной избе и внезапно сами себя спрашиваете: "Ёлки-палки, что я здесь делаю?" Ностальгия по местам детства не накатывает иногда? В какое из этих мест хотелось бы вернуться?

- В тайге такая тоска - неотъемлемая часть жизни. Привычное состояние, даденое, чтобы узнать прошлое. Попросить прощения. За эту возможность как раз тайгу и любишь. Нигде так сильно не возвращается всё виденное и пережитое. И сны небывалые снятся там. А из мест детства - хотел бы зайти в Андроников монастырь, куда меня приводила бабушка.

Обет

- Как вы думаете, надолго ли вас хватит в писательском деле?

- Я очень надеюсь, что надолго. Мне говорили старшие товарищи - мол, пиши без остановки, пока пишется: потом будет поздно. Энергия кончится. Хотя ничего не поделать - писателю нужны паузы роста, пробуксовки. И как кто-то сказал из великих - длинная жизнь.

- А всё-таки, какой обет был на обороте, на второй странице молитвы Пантелеймона, той, которую вы не прочитали, потому что не перевернули страницу, когда больной в тайге молили о спасении?

- Обязуюсь остаток дней провести в покаянии и угождении Богу.

Справка "КР"

Михаил Александрович Тарковский родился в 1958 году. Внук знаменитого поэта Арсения Тарковского и племянник режиссёра Андрея Тарковского. Окончил Московский пединститут, географ и биолог. Работал на Енисейской биостанции в Туруханском районе, с 1986 года - штатный охотник, затем охотник-арендатор в селе Бахта.

Автор книг "Стихотворения", "За пять лет до счастья", "Замороженное время", "Енисей, отпусти!", "Тойота-Креста", "Избранное", "Сказка о Коте и Саше", "Полёт совы". Лауреат более чем десяти литературных премий: журналов "Наш современник", "Роман-газета", "Новая юность" и других, в частности, премий Белкина, Соколова-Микитова, Шишкова, а также Л. Н. Толстого "Ясная Поляна", премии Антона Дельвига "За верность Слову и Отечеству" и премии В. М. Шукшина. По-прежнему живёт и работает в Бахте.


Игорь КОСТИКОВ.



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:






Архив

Гидрометцентр России

Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork