ЗАМЕТКИ КАЖДОГО ДНЯ
(Воспоминания о 1963 годе)

Схватка решительная

От автора: в конце этой недели, с 23 по 25 марта, будет отмечаться 50 лет перекрытия Енисея в створе Красноярской ГЭС. Я был участником этих событий и, можете мне поверить, уже тогда писал заметки каждого дня, которые сохранились в моём рабочем блокноте. Предлагаю их сегодняшнему читателю.

***

В форточку дышит мартовский вечер. Волнует запахом хвои, набухшими почками вербы. Радио сообщает об успехах в котловане, упоминается и наша бригада. Но мы знаем, что у диктора где-то заготовлено слово "однако", похожее на ролик, соскользнув с которого он сменит успокоительную торжественность на тон требовательный: "предстоит, предстоит, предстоит..."

Идёт весна, как всегда бурная и непокорная здесь, среди гор, в узкой извилистой долине. Нам, какие бы мы ни были, чудаковатым и смешным, наивным и серьёзным, умным и недалёким, предстоит одинаково отдать бессонные ночи, мысли, чувства, энергию...

Нам предстоит решительная схватка с Енисеем - перекрытие!

***

Уровень воды в Енисее резко падает. Это очень хорошо. Расход воды в секунду до семисот кубометров, тогда как в другое время года он составляет около тридцати тысяч кубометров.

Начальник стройки Бочкин говорит: "Хорошо бы взять реку, когда она дремлет, когда она почти сонная".

***

До перекрытия Енисея осталось девять дней. Штаб перекрытия отдал распоряжение: "Управлению основных сооружений к 18 марта очистить участки работ, до 20 марта убрать из главного котлована все трубопроводы, кабели и оборудование, в этот же день демонтировать все временные насосные установки; управлению "Сантехмонтаж" к 20 марта окончить монтаж насосов на плавучей насосной в локальном котловане, смонтировать все трубопроводы по месту нижнего бьефа; служба главного энергетика строительства обязана 19 марта в течение 12 часов произвести демонтаж электролиний, опор, установить их на новом месте".

***

До перекрытия осталось семь дней. Штаб перекрытия постановил: "Закончить все бетонные работы в котловане 19 марта к восьми часам утра. Всем гусеничным кранам, занятым на бетонировании, принять участие в уборке котлована и 20 марта покинуть территорию котлована. 19 и 20 марта спустить щиты N 2 и N 3 - закрыть локальный котлован со стороны нижнего бьефа".

***

До перекрытия осталось шесть дней. Водители самосвалов пришли на своё общее собрание. Начальник стройки Бочкин обратился к ним с тремя вопросами: "Готова ли твоя машина? Готов ли ты сам? Готова ли твоя семья к перекрытию?" И поочерёдно вставали, как солдаты, водители и рапортовали: "Готов я. Машина готова. Семья согласна, чтобы я участвовал в перекрытии".

***

До перекрытия осталось пять дней! Отвальщик Эдуард Касперович написал стихи:

Много видел я вёсен,

Но такую впервой.

Не управимся - спросят

Перед всею страной...

***

До перекрытия осталось четыре дня. Комиссия Государственного комитета по энергетике и электрификации СССР, несколько дней проверяющая готовность котлована первой очереди к затоплению, сегодня закончила свою работу.

Три вопроса

Накануне штурма выездная редакция газеты "Правда" обратилась к строителям с тремя вопросами:

1. Какое самое памятное событие в вашей жизни на стройке?

2. Чему научились на стройке, что узнали здесь, ваше пожелание коллективу?

3. О чём мечтаете, каковы планы на будущее?

Мы ответили всей бригадой:

1. Самое памятное событие - это то, которое происходит в эти дни - накануне перекрытия.

2. Мы научились на стройке сильнее любить работу, узнали, что только работа приносит счастье, желаем всем строителям этого же.

На третий вопрос мы не ответили, так как вышел полный разнобой, и как ни старался наш бригадир Женька все наши сорок две индивидуальные мечты и сорок два индивидуальных плана объединить, ничего не получилось. У одного, например,- закончить институт, у другого - полюбить девушку и жениться, у третьего - поехать в Африку и построить гидроэлектростанцию на реке Конго или Замбези, у четвёртого - прочитать все книги о путешественниках и пройти пешком по просёлкам от Новосибирска до Читы, чтобы поглядеть на всю Сибирь...

Ну как тут всё это объединить? Не напишешь же: мы мечтаем закончить институт, полюбить девушек и поглядеть Сибирь. Абсурд. К тому же не каждому подойдёт пункт - полюбить девушку, особенно тем, кто уже женат, а таких у нас много: скоро будут такими Володя Малов и, наверное, сам Женька-бригадир.

Работа уходит в вечность

Встретился комендант Исай Булатович и сказал, что затопление котлована, намеченное на послезавтра, будет сегодня ночью, во второй её половине, а вернее, перед утром.

- Точно в котором часу - объявят по радио. Порядок быть должен. Кто хочет поглядеть, за час до затопления на площади будут автобусы, довезут.

- Ночью? - переспросил Валерка Шумский.

- Ночью,- кивнул Исай Булатович.

- Спать будем, мы устали, никуда не пойдём,- сказал Валерка Шумский. Он устал, пожалуй, больше всех нас, ибо ни у кого так не вытянулся подбородок и не запали глаза, как у него, вечного непоседы. А доконала его измена любимой девушки.

- Спать будем,- повторил Валерка Шумский, выразив этим самым наше общее мнение.

Но, когда я проснулся, Валерки в комнате не было. Не было и его штанов, сапог, телогрейки. На крыльце я встретил Володю Малова, одетого в рабочее.

- Ты чего это? - удивился я.

- Да так, подышать...

- Чудак,- сказал я.

- Ага,- согласился Малов и метнулся за угол дома, растекаясь во мраке.

Я вернулся и опять уснул. Когда же снова проснулся, в нашей комнате все койки уже были пусты, а в дверь заглядывал Зиновьич.

- Радио ещё не объявляло?

- Чего? - не понял я.

- Когда реку в котлован пускать - не объявляло?

- Не знаю.

Увидев, что все койки пусты, Зиновьич потыкал пальцем в динамик:

- Должно, объявляло. Может, того... дойдём до площади?

- Зачем?

- Может, объявляло? Так на автобусе уедем, затоплять же станут.

Мне передалось душевное состояние Зиновьича: там, в котловане, наш труд, труд многих месяцев, наш пот, наши нервы, наши думы, наши волнения, и всё это сегодня вот-вот должно уйти, а может, уже ушло под воду, навечно.

Мы с Зиновьичем торопились на площадь, и мартовская сырая, тяжёлая ночь давила нас. Дорогу нельзя было разглядеть, всё было чёрным, под ногами хрустел наст, а площадь оказалась пустой. Здесь ничто не хрустело, так как под ногами был асфальт, и мы стояли в безмолвном кругу домов, что обычно густо и весело толпятся с трёх сторон площади. Но теперь дома где-то скрываются от наших глаз, спрятавшись и растворившись, и лишь чувствовалось, что они рядом, но спят, как спит весь посёлок. Где-то позади топтался Зиновьич, тяжело сопел в темноте.

Весенние ночи, когда нет ни луны, ни звёзд, ни даже бодрствующих желтооких домишек и когда ночь плотно соединяет низкое небо с набухающей землёй,- такие ночи хороши для дум; ничто не отвлекает, потому как не видишь ни рук своих, ни ног своих, ни собственного носа, ни деревьев, которые видел засветло, а в то же время острее, чем когда-либо, ощущаешь и руки свои, и ноги свои, и деревья, невидимыми стражами застывшие где-то рядом...

Я зажёг спичку и посмотрел на часы: начало четвёртого.

- Ого, может, не объявляло,- проговорил Зиновьич отсутствующим голосом, упорно думая о чём-то своём.- А может, оно того, объявляло.

- Может, может...

- Затоплять станут, как не поглядеть? Может, оно того... пеша добежим?

"Пеша так пеша",- думал я, прикидывая, что к половине пятого мы дойдём до котлована.

Дорога хлюпала, где-то сбоку меж высоких скальных берегов выгибался Енисей. Там, где берег снижался, вдруг становилось светлее, и непонятно было, откуда шёл рассвет - с неба или с земли. Когда же берег снова поднимался, как бы вставая на дыбы, тогда светлое брезжание исчезало, и мне становилось понятно, что на Енисее лёд и снег не так темны, как вокруг.

- Э-э-э!

- Э-э-э-э! - перекликались далёкие голоса на реке. Это гидрологи. Они спускали в воду свои "вертушки" и с беспокойством следили за пульсом потока.

- Э-э-э!..

Голоса глохнут в темноте, отдаваясь где-то на горных перевалах левобережья. Жёлтые полосы света с горных вершин спускались в котлован, высвечивая в нём каждый квадрат.

Прожекторы лепились и на бетонных быках, и ночь плавилась, сливалась за перемычку, где жабами таращились присевшие отдохнуть бульдозеры. У конторы на столбе чихал репродуктор; прочихавшись, выговорил: "Товарищи строители, передаём объявление. Затопление котлована начнётся ровно в шесть часов. Желающие посмотреть могут подойти к пяти часам на площадь, где будут ждать автобусы". Я поглядел на часы - уже без двадцати пять. Зиновьич зло плюнул в темноту:

- Выходит, не объявляло тогда-то. Поторопились мы пешком шлёпать.

Между тем в котловане уже ходили люди. Много людей. Здесь были и Валерка, и Женька, и Угдыжеков, и Володя Малов с Галкой, и Норкис... Облитые светом прожекторов, они ходили молча, к чему-то приглядывались, каждый волочил за собой чёткую тень.

А на нижней перемычке взрывники заканчивали последние подготовительные работы, в проране гулко шумела ущемлённая река, вырывавшаяся из-подо льда. Мы с Зиновьичем тоже стали ходить по котловану молча, думая каждый о своём, вызывая в памяти минувшие месяцы и годы и прощаясь с ними. И за нами тоже волочились чёрные, ломающиеся на скальных выступах тени, и там, где прожекторы скрещивались, там тени врастали в нас; а за бетонными быками тени опять высовывались, росли, и из каждой тени вдруг выходило две, три, четыре - целый веер теней.

Я вспоминал: вон там, в углу, где сходятся верхняя и продольная перемычки, мы спускали под русло Енисея тысячетонные кессоны, чтобы вышел вот этот котлован. Была жестокая зима, и ребята все удивлялись, отчего это провода ночью белые, а звёзды над головой такие колючие.

Почти через год, осенью, нашей бригаде было доверено заложить первый "большой бетон" в водобойную плиту и этим открыть следующий этап стройки. Прославленный наш бригадир Женька засмущался под тысячами взглядов митинговавшей толпы и вывалил из бадьи бетон чуть не на голову себе. Я вспомнил, как мы бетонировали третий блок, а Белка останавливалась, опиралась на вибратор и, задрав голову, во все глаза глядела в ночное небо: "Хлопотливые звуки земные, в темноте полуночной иные, в них особенные известья, к ним прислушиваются созвездья... Мы становимся строчками новыми, и становимся стройками новыми, оставляем осеннему ветру нашу юность, нашу веру..."

А бетон наслаивался и поднимал нас к небу, к звёздам, и совсем неважно, что к концу смены, к восходу солнца, руки становились плетьми, плавился мозг, сами собой закрывались глаза,- главное, что мы поднимались ближе к звёздам, к мечте.

Я вспоминал, как аммонит рушил скалы, как росли железобетонные быки водосливной плотины, а в конторах ругались охрипшие, простуженные прорабы... И не было суток, чтобы мы не бросались сломя голову ликвидировать какую-нибудь аварию в котловане...

- Это всё будет там,- сказал Зиновьич, обводя взглядом сооружения, к которым прикладывались в разное время его мозолистые ладони.

- Будет там,- подтвердил я,- под водой.

Будет там всё - и железобетонные быки, выстроившиеся гребёнкой, бросающие густые тени, отчего гребёнка кажется тройной, преломляясь в жёлтых полосах и чёрных тенях; и водобойная плита, гигантская, как площадь, трамплином выгнувшая свой хребет в нижнем бьефе и жирно лоснящаяся под прожекторами, рябая от людских силуэтов; и бетонная стена локальной перемычки, которая ещё теплится нашим дыханием, отдаёт нам крепким потом; и тропки, наторённые нами, когда мы сокращали путь к столовой на стыке перемычек, к инструменталке, к обогревательной будке с красной трубой и синим солярным огнём, к автобусной остановке, что у подножья обрубленной рыжей горы; наши чувства, которые мы оставили на камнях, на бетоне... "Оставляем... ветру нашу юность, нашу веру..."

- Будет там,- повторил Зиновьич, кашляя.- Под рекой.

"И я сам мог бы там быть",- подумал я, вспомнив метель и себя на ряжах тридцатиметровой высоты. Я тогда стоял на скользком брусе. В руках у меня бешено вращалась дрель, внизу дымилось жерло кессона. Вдруг брус поднялся, стал накручиваться на дрель, и я бессознательно отпрыгнул назад, втянул в плечи голову, и над моей головой просвистел пропеллером брус, тот самый, что только что был под моими ногами, просвистел вместе с дрелью и унёсся в белую метель.

Ребята после определили, что я самый счастливый, потому как, по всем расчётам, я должен был быть там, внизу, в кессонном дымящемся жерле, откуда уже было бы невозможно меня извлечь.

Нас с Зиновьичем оттеснили на высокую гору, мы оказались в толпе на краю отвесной вершины. Внизу полыхнул взрыв, под нами гулом отозвалась гора, мы сняли шапки и на рассветном остром ветру стояли долго, а внизу река, ворвавшись в котлован, закружилась, зашныряла, как пёс в покинутом доме, принюхиваясь и шелестя, потом успокоилась, лишь на самой середине давая круги, и мы видели. Как всё там уходило, уходило, погружаясь в тугое речное тело. Наша работа уходила в вечность.

Журавли, журавли...

По радио всё читают и читают поздравительные телеграммы. Но, кажется, это не о нас говорят, не нас поздравляют. Слова перемежаются музыкой, и летят радиоволны со всей планеты. Министр Чехословакии: "Вы создали сооружение, которым вместе с вами гордится всё прогрессивное человечество..."

Зиновьич бьёт кулаком по столу:

- Слыхали?! Каково оно, а! Честь всему человечеству! А посему выпьем!

- Не хочу,- слабо протестует Валерка.

- Как тоись?

- Не хочу. Отвяжись!

- Оно и верно, того,- соглашается Зиновьич и выливает остатки водки себе на голову (чтоб лысины не вышло).

Зиновьич скисает, к сожалению, ощупывает взглядом пустую бутылку. Что происходит сейчас в душе этого пожилого человека? А не в этом ли главная обязанность профорга - распутывать душевные смятения? А моё смятение кто распутает? Кто научит меня этому? А голова - кругом, кругом... Всё же зря я выпил, профорг же. Но - праздник. Но - сегодня здесь центр земли, летят, летят радиоволны. Но - праздник же. Но - профорг же...

- Здесь центр земли,- говорит Женька, он всё стоит среди комнаты, торжественный и прямой.

И я вижу, как летят радиоволны, стаями, огибая земной шар. Стаями, как журавли, вытянувшись клином. В радиоволнах - сердца людские. "Честь всему человечеству..."

- Здесь центр земли,- говорит Женька, продолжая стоять среди комнаты. А журавли - со всей планеты - вокруг Енисея, вокруг Дивногорска, вокруг нашего общежития, комнаты, вокруг нас, вокруг меня... Я умею притягивать журавлей. Мы умеем притягивать журавлей, сердца людские... Ладонями. Вот этими жёсткими распухшими ладонями. И чувствами. Добрыми чувствами, которые в этих ладонях.

- Сегодня здесь центр земли,- твердит Женька, прямой и отсутствующий.- Африка будет завтра центром земли, когда поеду на Конго и Замбези...

- К тому идём,- соглашается Зиновьич.

- К коммунизму идём! - Валерка Шумский уверенно отрывает грудь от стола.

- Честь всему человечеству,- говорит Зиновьич.

А журавли, плавно и уверенно набирая скорость, с неподвижными крыльями, как ракеты, вокруг Енисея, вокруг общежития, вокруг моей головы, в радостном кружении, а где-то под ними мотается многотысячеголовье толпы, мотается в жёлто-голубом мареве и ревёт: "А-а-а-а-а!"

Это "а-а-а-а" началось тогда, когда Валерка Шумский, первый заметивший серый угол глыбы-тетраэдра, высунувшийся из тёмно-зелёного прорана, закричал: "Ура-а-а!"

Многотысячеголовье шатнулось, поднялось на цыпочках и подхватило: "А-а-а-а..." Вздрогнули сосны, затаились на сучках за стволами кедров полумёртвые от испуга белки, бурый медведь, очнувшийся от зимней спячки и вылезший из берлоги, что за тем осинником, вдруг попятился вглубь и зарычал; вздыбились выше и как-то охнули горы, замерли птицы - природа поняла, что великий Енисей сдался, а поняв, подхватила людское "а-а-а", понесла "а-а-а-а" над синими перевалами по кругу планеты, возбуждая сердца и мысли.

Это началось в десять утра... нет, раньше - в два часа ночи, когда диспетчер из штаба перекрытия заметил на горах цепочки красноярцев, тех, кто не имел надежды заполучить пригласительный билет, которых было роздано по организациям более тысячи. Болельщики ловко по скальным вершинам обходили милицейские кордоны. К рассвету склоны гор на обоих берегах из серых превратились в чёрные от обилия людей, спешащих на этот великий спектакль.

Близок, близок конец... Вот уже глыбы, прежде чем погрузиться в поток, как-то лениво ворочаются, как бы утрясаются. Но кто-то распространил слух, что главное ещё не начиналось: вода непременно пробьётся под и тогда... Тогда всё равно, что восстанавливать кирпичный дом после прямого попадания крупной бомбы. Тогда перекрытие растянется на недели.

"Это правда?" - спрашивали мы друг у друга. И оттого, что ответить утвердительно никто не мог, тревога глубже овладевала нами, как всякая тревога, если она неопределённая, а поселившись в наших сердцах, это чувство разъедало нашу волю, наше терпение. Хотелось заглянуть туда, под воду, и скорее убедиться: правда ли, не правда? Но попробуй, загляни!

И минуты тянулись, как часы, и глыбы в реку падали, как на замедленной ленте. И мы ждали чего-то страшного, ещё не зная чего, не зная, что нам предпринять. Мои глаза вместе с тысячами других глаз припаялись к бушующему потоку. Над струями выбрасывались обезумевшие белобрюхие рыбины. "Быть беде, коль подмоет, быть!" - волновался позади меня старик из числа городских болельщиков. В памяти возникла грандиозная картина сокрушающего ледохода. Тогда огромные ледяные поля, двигающиеся со скоростью поезда, готовы были подмять под себя и перемычку, и нас, и всю технику.

***

За окном ночь, тёплая и влажная. Пахнет черёмухой и землёй. Все опасения и тревоги позади.

- Честь всему человечеству,- говорит Зиновьич.

- Здесь центр земли,- говорит Женька, он всё ещё стоит посреди комнаты, непроницаемый, будто каменное надгробие в хакасских степях, потом пригибает свою шею и начинает быстро-быстро пританцовывать, выстукивать чечётку.

А журавли - вокруг Енисея, вокруг Дивногорска, вокруг общежития, нашей комнаты, вокруг моей головы...

***

Пятьдесят лет спустя

(Интервью с самим собой)

- Как были приняты ваши эти заметки тогда, 50 лет назад, в Красноярском книжном издательстве, куда вы их принесли, профессиональными знатоками советской литературы?

- Да, будучи наивным, я принёс заметки на консультацию сразу же, как написал. Расценили... ох, лучше бы я и не приносил. Как идеологически очень вредные расценили, и что автор не владеет знаниями среды рабочего класса...

- Но ведь тогда заметки почти сразу же и попали к красноярскому читателю.

- Верно, попали. Но через Москву, через издательство "Молодая гвардия", и гонорар был прислан мне весьма достойный. Тираж был 50 тысяч экземпляров. По ним меня тогда же приняли в Союз писателей СССР.

- А о нынешних заметках, публикуемых "Красноярским рабочим", что говорят ваши коллеги по писательскому Союзу?

- Нынче в нашей среде не принято читать друг друга. А если бы кто прочёл, то, думаю, отозвался бы также: автор не владеет... и потому, мол, издавать вредно.

- Но книги-то выходят! Какой тираж? И какие гонорары?

- Гонорар нынче у меня нулевой. А тираж - в зависимости от того, сколько оплачу издательству, накопив от своей пенсии и от скромной помощи читателей "Красноярского рабочего", не отказывающихся что-то подать мне в шапку. Я молю Бога за их здоровье.

И ещё, прошу всех, кто участвовал в перекрытии,- отзовитесь, как живёте, о чём думаете?


Анатолий ЗЯБРЕВ.

Фото из архива редакции.



ТАКЖЕ В НОМЕРЕ:
НА ВОЛЮ ИЗ СЕМЬИ
За минувшие выходные в органы внутренних дел края поступило 16 сообщений об уходах из дома детей.

ОПАСНОСТЬ ТАИТСЯ НА БУЙБИНСКОМ ПЕРЕВАЛЕ
Вчера из-за сильного снегопада было закрыто движение междугородних автобусов на участках автодорог Минусинск - Курагино и Минусинск - Краснотуранск.

ГОРОДСКОЙ ТРАНСПОРТ ПОД КОНТРОЛЕМ
По итогам февральских проверок общественного городского транспорта 15 красноярских перевозчиков были оштрафованы более чем на 100 тысяч рублей.

В ТУВЕ ТОЖЕ ЕСТЬ ЗОЛОТО
Шведская горнодобывающая компания Auriant Mining AB в 2014 году планирует выйти на добычу 1-1,2 тонны золота на месторождении Тардан в Туве.

У ОБЕЗЬЯН - СВОЯ МАСЛЕНИЦА
Приматов зоопарка "Роев ручей" в минувшую субботу угощали блинами, приготовленными по специальному диетическому рецепту.

ПОРАЖЕНИЕ НА ДОМАШНЕМ ПАРКЕТЕ
Красноярская мужская баскетбольная команда "Енисей" проиграла на домашнем паркете гостям из Владивостока "Спартаку-Приморье" - 59:67.








Архив

Гидрометцентр России



Rambler's Top100







© 2000 Красноярский рабочий

in.Form handwork