Только распустит учительница Анастасия Николаевна ребятишек на летние каникулы, бригадирша Палагея - вот она, под окошками, и когда она спит... Чуть свет начинает ходить по деревне, стучит в рамы, будит усталых, с хроническим недосыпом колхозников, даёт разнарядку на работу и наказ: чтоб норма была сделана! И чтоб ребятишек-школьников родители не шибко жалели, брали с собой в поле, на прополку посевов. Какой-никакой лишний трудодень заработают. А по деревне без толку нечего дурака валять. А ведь знает, что мы и так уже с первого класса каждое лето то в полях работаем, то на покосах копны возим.

Война хоть и к концу идёт, а хлеба колхозники досыта не ели уж который год. То урожай не вырастет, то доведут из района новое задание, пригонят машину в деревню, поставят к складу и выгребут всё подчистую, в том числе и семенную рожь. Кладовщик матерится, до хрипоты доказывает, что если нынче рожь не посеем, то на будущий год вовсе зубы на полку. "Ты, мужик, утихомирься, а то и тебя увезут подальше от дома родного", - стращает кладовщика представитель из района. И Россихин наш "припухает". Что поделаешь - война. У неё свои законы.

Ручная прополка - это часть битвы за высокий урожай, которого почему-то никак достигнуть не удаётся. Вся жизнь в деревне - то ударный трудовой фронт, то битва за хлеб, то соревнования за большое молоко, за высокие привесы. На заборе у конторы ещё не отмыло дождями, не стёрло ветрами суровое напоминание: "Каждый колос - это удар по врагу". Учительница с ребятишками каждую осень ходят собирать колоски за комбайнами. По 3-5 мешков колосков сдают на склад. Стало быть, и от их "ударов" фашистам перепадает.

И вот звено польщиков шагает "на битву за высокий урожай". Солнце только поднялось над бором и ещё не жаркими лучами согревает спины. Тени на дороге от людей длинные, прямые, и идут бабы и ребятишки по своим отражениям, как по компасным стрелкам - только вперёд и в нужном направлении.

Мальчишки топают босиком. Кожа на подошвах за весенние дни отвердела так, что хоть по камням, хоть по пахоте или стерне - как трактора на гусенице. Цыпки - это да, мучают, но и к ним привыкли. В бане отмоют, отпарят, и опять как новенькие.

Шагают солдатки и юные бойцы трудового фронта на работу неспешно. Пока росу на всходах не обдует, не подсушит солнышко, топтать посевы не позволено руководителями колхоза, да это и без них понятно. Мокрый осот и в руки-то брать срамно и больно: грязные листья, колючки, как на ерше, руки не отмоешь от зелени и земли, и за мокрые-то космы его не вытащишь из глубины, только лист обруснёшь.

- А чо, девки, может, споём, взвеселим душу, - предлагает затейливая и никогда на людях не унывающая тётка Дарья. - Давайте-ка грянем "Катюшу". Запевайте, девчонки!

Под бодрую песню зашагали и почти не заметили, как дошли до места.

- Вы, ребятишки, бегите-ка вперёд, как разведчики, обследуйте место, где табор можно разбить, да поищите петушки и пучки, - даёт приказ звеньевая.

К приходу старших мальчики уже встречают их с охапками пучек.

- Ну молодцы, ну герои, - хвалят их матери. - Будет суп наваристый да питательный. А как подобьём его ещё мукой, и вовсе ложкой не провернёшь.

Развели костёр-дымокур от комаров и мошкары. Расселись вокруг отдохнуть после трёхкилометровой дороги. Ждём, пока ветер поле обдует, обсушит.

- Что же это мы зря-то сидим, давайте-ка лучше поищемся, - предлагает кто-то из женщин.

Бабы рассаживаются попарно, достают из корзинок и котомок ножики. Одни подставляют другим головы, скидывают с них платки. "Поисковики" у них разнимают руками пряди волос и на оголившихся рядках выскребают ножами "главного деревенского врага" - вшей. Явственно слышно, как под ногтями и ножами гибнет вражеское войско. Битва идёт на полное поражение ещё с первого года войны, но пока безрезультатно. Нету мыла, худо со сменным бельём, одежонка и обутки поизносились, и тоже нет им замены. Щёлок и баня не спасают от напасти, прожарка одежды - тоже.

- Ну, девка, прямо засыпные у тебя гниды, - слышится разговор. - Позавчерась искались, и я у тебя, кажется, всех выскребла, а они опять расплодились.

- Вот и тут тоже не лучше, - вторит ей женщина из другой пары. - Живучие паразиты, не дохнут от нашей порченой крови. То с клопами спасу нет - давим их, шпарим кипятком, и хоть бы хны, то ото вшей отбиться не можем. А в поле или на покосе гнус да овод нас заедают - не продохнуть. Што на фронте, што в тылу - сплошное мученье и горе людям.

Вот так и проходят "в безделье" короткие минуты передышек. На прополке ли, в сенокос ли, в домашней ли обстановке - за песней, за разговорами задушевными, за перебранками и коротает трудовой люд "свободное время". Нередко со слезами на глазах.

- Выходи строиться, - командует звеньевая с загонки. - Пора зачинать, обдуло траву.

Нас, школьников, старшие ставят промеж собой. Чтобы они зорким глазом видели все наши недоработки и устраняли их.

Ох и зараза же эта осот-трава! За неделю борьбы с нею наши руки сделались шершавые и неотмывно грязно-зелёные. В рукавицах дергать её не дают старшие, не будет качества в работе. Кожа на ладонях исколота до крови.

После обеда устроились кто где в тенёчке, так и уснули. Только вдруг слышим плач, всхлипывание и тихий разговор. Интересно: гром греми, не проснулись бы, а вот услышали эти всхлипывания и проснулись, заприслушивались: в чём дело?

- Не могу я, мама. Терпенья нету, как болят руки исколотые, исцарапанные, - это жалуется наша одноклассница Валька.

- Потерпи, доченька, вечером воды согреем, попарим руки, смажем, к утру и заживут. А сейчас я завяжу тебе правую руку платком, через него не так осот колоться будет, чё ребятишки-то скажут, если ты на загонку не выйдешь. Да и меня бабы за жалость осудят.

Вот оно - боевое воспитание подрастающих колхозников.

Шагает по полю шеренга ровным рядом во всю ширину. Спины у всех в земном поклоне, а руки теребят и теребят, будто заводные, осот, пестовник, жабрей, денежник, лебеду - всё, что мешает на сегодня хлебным росткам набирать силу. Со стороны посмотреть, будто не люди, а чудовищные птицы вышли на кормёжку.

К осени-то сорняки (особенно неистребимый осот) снова повылезут из недр земных и обступят стеной колосья, распушатся, зацветут жёлтыми и розовыми шишками, и шишки эти попадут при обмолоте в зерно, и всю осень и зиму будут их бабы отсеивать на подтоварнике и носилками сваливать под ближний яр, в лесок. Так и идёт круговорот полезного и вредного в природе, добра и зла на земле.

- А жизнь-то наша на осот похожая, - затевает разговор идущая на правом фланге женщина. - Такая же горькая, жгучая да колючая. Уж как мы ни бьёмся, ни колотимся, а она нас со всех боков жжёт безжалостно. И нет людям от неё избыву.

- Ничего, война кончится, полегче заживём.

- Не сразу заживём, - вступают в разговор другие. - Мужиков-то не осталось. Вон сколько похоронок пришло, почти в каждый дом. Вернулось пока только трое битых-израненных. Ефима Ильича сразу на трактор, а Якова Дорофеевича в счетоводы как инвалида определили.

- Бригадиршу нашу уж ветром качает, хоть бы ей на замену мужика.

- Командиров-то мы насмотрелись, наслушались, на своей шкуре испытали, а Палагея баба хоть и строгая, а жалостливая.

- А вот и она, лёгкая на помине.

Тётка Палагея подъехала к нашему становищу, слезла с двуколки, взяла в руки сажень, подошла к нам, на загонку.

- Время уже обеденное, - сказала, - идите, бабы, готовьте еду. А вы, ребятишки, распрягите конишку да привяжите его на вожжах к дереву, где трава получше.

Вот уж костёр разгорелся. Кто варит картошку, кто похлёбку из пучек с мучной подбойкой, кто разогревает принесённую из дома снедь. Над лагерем запах дыма и "сытного". Вечно голодные наши желудки изнывают в ожидании, когда нас позовут на обед матери. Заранее знаем: нахлебаемся до отвала витаминно-пучечного варева, а через час-два снова в животе заурчит от голода. Тоже идёт борьба: с утра - со сном, а к вечеру - с голодом. Или наоборот. Но всё равно приходится и с тем и с другим бороться, потому как на всё ограничение. И на сон, и на обед. Притащимся с работы, поужинаем, и надо бы по разумному-то ребятишкам завалиться спать. Но разве усидишь дома, когда молодёжь на полянке пляшет, поёт, а детвора среди улицы в лапту играет, в шильчик.

Подошла к костру бригадирша. Бабы приглашают её отобедать, чем Бог послал.

- Спасибо, не беспокойтесь, я с собой котомку вожу, проголодаюсь - прямо "за рулём" поем.

- Ну, тогда рассказывай, чего намеряла, чего мы сделали?

- А намеряла я вам загонку вон до того колка. Если к вечеру с ней управитесь, значит, сделаете норму на сто двадцать процентов.

- Ты нам объясни не в процентах, а в трудодни переведи.

- В трудоднях вы, бабы, заработаете сегодня по одному с половиной, а ребятишки - по трудодню.

- Это почто же вы ребятишек-то за людей не считаете? - возмущаются наши матери. - Оне ить в одном ряду идут, а осот дёргают наравне с нами.

- Это не я придумала, - говорит Палагея. - Это в конторе такие нормы на прополку установили.

А поясницу-то к вечеру и у ребятишек тоже ломит - не разогнёшься с маху. И ладошки от осота жжёт нестерпимо.

Ну вот, дошли до намеченного колка. Со стонами, с охами разогнули свои задубелые натруженные спины. Оглянулись на пройденный в битве с сорняком путь. Считай, всё поле отстояли. Расти, набирайся сил, хлебушко. Всем ты нужен, никто без тебя не обходится - ни солдат, ни рабочий. Ни товарищ Сталин. Только мы - твой обслуживающий персонал, рядовые колхозники - меньше всех сыты тобою бываем. Пропалываем, обиходим твои поля, а сами подкрепляем силы свои пучками да другой полезной съедобной травой и картошкой. Что поделаешь - война, где "каждый колос - удар по врагу". Всем, до последнего колоска, уже четыре года делятся колхозники с солдатами на передовой, лишь бы скорее они управились там с врагом, лишь бы скорей победа.

Вечереет. Закончен трудодень. Так же, как и утром, неспешно шагаем домой. Солнце опять светит нам в спины. Опять впереди маячат наши длинные тени. Кто-то шагами измеряет свою тень: раз, два... пять... девять, десять. Стало быть, по народным часам, сейчас время - десятый час. Трудовой июньский день - с восхода до заката - отстояли, как и наказывала Палагея, "как штык".

На входе в улицу идущая впереди неугомонная тётка Дарья вдруг встрепенулась, вскинула руку, притопнула и, словно в гуляньях или на полянке, пошла в пляс с частушкой:

- Я на печке сижу, нитки сматываю, каждый день трудодень зарабатываю... Пусть наши слышат: живые и здоровые вертаемся с работы домой. И поживём ишшо!

...А я вот теперь, спустя десятки лет, не перестаю восхищаться крепостью духа наших матерей и удивляться: из какой же земной глубины произрастают, как и осот, неистребимые корни наших русских деревенских женщин? До слёз обидно за них, тех давних колхозников, и в первую очередь женщин, не щадивших в работе ни сил своих, ни здоровья, кому при уходе на пенсию государство "вырешило" по восемь (!) рублей в месяц. А в Великую Отечественную войну они были от начала до конца самой надёжной опорой солдатам, за что наградили их разъединственной медалью "За доблестный труд"...

И ребятишек тех, военной поры, тоже жалко: не признали их участниками трудового фронта, хотя по закону на то стажу хватало. Не доросли, говорят чиновники, вы тогда до пятнадцати (позднее - двенадцати) лет. А раньше этого, мол, у нас по законодательству не разрешено было использовать советских детей в труде. Стало быть, и речи об этом не может быть.

Вот так...