Имею в виду не столько стилистическое сходство произведений двух этих очень разных авторов, сколько стиль поведения - отстаивание творческой свободы и политической независимости. Об этом свидетельствуют как дневники и письма Булгакова, так и вошедшие в книгу документы, хранившиеся в ОГПУ, а также комментарии, где подробно цитируются интереснейшие дневники вдовы писателя, Елены Сергеевны Булгаковой. В конце книги приводятся сочинения мемуарного характера ("Необыкновенные приключения доктора", "Записки на манжетах", "Богема"), а также устные рассказы Булгакова, записанные его вдовой.

Конечно, Булгаков был субъективен в своих суждениях, и кого-то могут смутить его резкие, но принципиальные отзывы о Станиславском, Мейерхольде, Немировиче-Данченко. Зато он был очень деликатен, к примеру, в отношениях и переписке с Вересаевым (даже в недолгий период их размолвки, когда писатели в соавторстве работали над пьесой о Пушкине). В Булгакове не было ничего советского, он демонстративно отделял себя от советских писателей, даже внешне старался от них отличаться (чего стоит его знаменитое фото в монокле!).

Сложные отношения были у него со Сталиным, чей образ многие верно угадывают в Воланде из "Мастера и Маргариты". Затравленный и оторванный от читателя и зрителя, отчаявшийся Булгаков обратился в 1930 году с письмом к правительству, где просил приказать ему "в срочном порядке покинуть пределы СССР". "Борьба с цензурой - мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати, - писал он тем, кто душил свободу и насаждал цензуру. - Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода". В этом же письме он называл себя "мистическим писателем", говорил о том, что хочет "стать бесстрастно над красными и белыми", признавал, что "всякий сатирик в СССР посягает на советский строй". Казалось бы, после такого дерзкого письма автора должны были арестовать. Тем не менее вскоре последовал знаменитый телефонный звонок от Сталина - и непредсказуемый вождь милостиво пообещал обиженному писателю трудоустройство. И слово сдержал.

Спустя год Булгаков вновь обратился к Сталину с письменной просьбой отпустить его в заграничный отпуск, мотивируя болезнью. На этот раз отклика не было, и в театре ситуация всё ухудшалась, и книги по-прежнему не печатались. Последней судорожной попыткой писателя приспособиться к советской реальности была работа над пьесой "Батум", посвящённой молодому Сталину. Но и эта пьеса была запрещена, после чего Булгаков слёг в постель и уже не вставал...

А ведь сам он в другой своей пьесе "Кабала святош", посвящённой Мольеру, справедливо писал о том, что от власти не следует ждать ни помощи, ни понимания.