Сергей Венедиктович - один из старейших писателей - не дожил до своего самого "круглого" юбилея чуть менее трёх лет - так продолжителен жизненный и творческий путь этого литератора, человека, влюблённого в Сибирь и всё своё творчество посвятившего людям и природе этого прекрасного и самого обширного материка нашей матушки-земли. От него я не раз за долгое наше знакомство слышал слова: "Я был и остаюсь верен Сибири".

Когда произносится имя Сергея Сартакова, на ум приходит не только его трёхтомная эпопея "Хребты Саянские", написанию которой отдано более двадцати лет, но нечто большее: исторический отрезок времени, в рамки которого легли события многих последующих романов, повестей, рассказов писателя. Он - поистине летописец двадцатого века. И если те же "Хребты Саянские" вбирают в себя революционные события, происходившие на переломе XIX-XX веков, в годы строительства в Сибири Транссибирской магистрали; если роману "А ты гори, звезда" отведены начальные годы минувшего столетия и в центре повествования стоит Иосиф Дубровинский, известный под партийной кличкой Иннокентий, близкий друг Владимира Ильича Ленина в годы парижской и женевской эмиграции; если роман "Философский камень", в сердцевине которого одногодок автора - Тимофей Бурмакин - вбирает в себя период гражданской войны в Сибири, зверства колчаковцев, которые испытал ещё сравнительно юный Сартаков, что называется, на собственной шкуре, то трилогия "Барбинские повести", повесть "Каменный фундамент", прозрачная, как небесная лазурь, повесть "Журавли улетают на юг" (она публиковалась в журнале "Сибирские огни" под названием "Плот идёт на север") -наше время. Под этими словами - "наше время" - я имею в виду многие, многие советские послевоенные годы, насыщенные многогранным трудом, творческими порывами, высочайшей одухотворённостью. Автор словно бы любуется своими героями - Александром "с двумя широкими колодочками орденских лент" на военной гимнастёрке, которую он ещё не успел заменить на цивильную; Алексеем Худоноговым и его верной подругой Катей, для коих труд и верность - единое понятие; матросом Костей Барбиным -вечным тружеником и творцом своего счастья, счастья близких ему людей. Сергей Сартаков живёт их жизнью, как, по его же признанию, в годы, когда работал над "Хребтами...", он "не столько писал, сколько жил в этом романе".

Таковы герои книг Сергея Сартакова. И тут невозможно не ужаснуться: кто ныне в центре внимания произведений так называемых "новых русских писателей"?! Бандиты, проститутки, циники, олигархи... Можно и продолжить этот горький список. Человек труда, человек, кормящий и одевающий нас, ныне оказался не в чести. И не случайно вот уже добрых два десятилетия книги Сергея Сартакова не переиздаются. Недавно вышедший пятитысячным тиражом роман "Хребты Саянские" в издательстве "Вече" скорее не правило, а исключение. Позор - творчество выдающегося писателя не востребовано в наше окаянное время!

Я бы мог продолжить разговор о творческом наследии Сергея Венедиктовича. Но как не отметить его подвижническую работу в Красноярской писательской организации, которую он возглавлял с первых дней её учреждения, с 1946 года, а затем - в Союзе писателей России, у истоков которого в 1957 году вместе с Леонидом Соболевым, имя которого было широко известно советским читателям, стоял и Сергей Сартаков. Наконец, как не отметить многогранную работу Сергея Венедиктовича в качестве секретаря Союза писателей СССР!

И творчество, творчество, творчество...

Уже тяжело больным, испытывающим проблемы со зрением, Сергей Сартаков надиктовал своему верному помощнику - супруге Софье Семёновне новую книгу, которая в 2003 году, в канун 95-летия писателя, вышла из печати под названием "Казусы и курьёзы на долгом пути". И это в девяносто с лишним лет!

* * *

Читателям моих заметок о творчестве Сартакова небезынтересно будет познакомиться с казусом под номером 27, озаглавленным автором "Помочь".

"Как я сейчас вспоминаю, о "помочи" мне довелось читать немало, и почему-то всегда книжные страницы, на которых о ней шла речь, волновали меня так же, как "Сорочинская ярмарка" Гоголя. Волновали размахом, широтой и великодушием этого действа.

В "помочи" солонецкой размах был, естественно, поменьше, но народу прибыло немало - около 30 человек. Они занимались работой - тяжёлой и трудной, но в то же время умелой и красивой.

Несколько мужиков и мы с Мишей выбирали и валили высоченные сосны, потом распиливали их на брёвна, а женщины, которые посильней, подкатывали их на круглых обрубках-коротышках к дому. Другая группа мужиков поставила козлы и, подняв на них брёвна, распиливала их продольными пилами на доски - потолще шли на пол, потоньше - на потолок. Через некоторое время строители стали устанавливать стропила для двускатной крыши и тут же делали обрешётку.

Бревенчатый, сложенный "в лапу" сруб на глазах стал превращаться в жилой дом.

Тем временем женщины, не участвовавшие в строительстве, готовили из привезённого мяса замысловатые блюда, разделывали рыбу для ухи. Над Ровным поплыл восхитительный аромат...

Мама и тётя Настя совершенно сбились с ног и запутались в непривычном круговороте. Они предлагали свои услуги, но дело спорилось и без них. Мама хотела найти Ивана, чтобы выяснить, что делать с оставленными у неё "на хранение" деньгами и водкой, а Иван, расхаживая широкими шагами, появлялся то здесь, то там, останавливал возникавшие споры, что-то указывал, объяснял и поправлял. Наконец она изловила Мезенцова и задала мучивший её вопрос. Разгорячённый Иван посмотрел на неё, словно на диво какое, поднял её голову и поцеловал в обе щёки.

- Милая, - сказал он, - тебе муж их отдал на хранение. Вот и храни. Хочешь, к Прокопу в сберкассу положи.

- А водку и два стегна бараньих? - изумлённо спросила мама.

- Фу ты ну ты! - Иван хлопнул себя по ляжке. - Посмотри на столы накрытые. Разве мало снеди - не хватит нам поесть и попить?

- Ну, я не знаю... Правда, не знаю... - совсем растерялась мама. - Мы же всё это сюда привезли, но с кем я ни поговорю, брать отказываются.

- Эх, душа твоя простецкая, а моя одубелая, - вздохнул Иван. - Я ж тогда с соседями поговорил - с односельчанами своими, объяснил им всё. Дескать, Вентит - Прокопов брат, а Прокопу мы тоже сруб ставили помочью народной... Дай-ка припомню когда... Лонись, залонись?.. Забыл... Прокоп-то, понятно, на хороший обед потратился - это все знают, ну так он какой крепости человек. А Вентит - чахоточный. Он последнюю надежду приехал в тайгу искать. Приехал и вместе со всеми стал силу свою примерять. Но ведь может так статься, что он тут последнюю силу кладёт. Вот тогда мы и порешили: устроим обед в складчину. Нам не тяжело, и ему, глядишь, кашляться станет легче. - Иван улыбнулся, помолчал, а затем продолжил: - Народ, Анюта, у нас таёжный, кондовый, люди мы простые, но человеческое сердце имеем.

Мама расчувствовалась и залепетала бессвязно:

- Иван... Спасибо вам великое, Иван... Вы не хотите, чтобы вас по отчеству называли, но всё же позвольте узнать...

- Степаныч, - смутился он, - но только на этот раз. А так зови просто Иваном.

- Иван Степанович, - взмолилась мама, - но ведь не дело это. Мы не нищие и дом попросили хороший поставить. И если положено по обычаю после помочи потратиться на обед, - мы готовы, не разорит это нас.

- А дружба наша разорит? Иди и не думай о деньгах. Если народ так решил - уважать надо. А что привезла сюда - эх, душа моя, - поступай, как вздумается...

Вот такая запомнилась мне "помочь". Она мне сердце перевернула. И до сих пор при воспоминании о ней - нет-нет да и подкатит к горлу ком".

***

Не знаю, как взволновал читателя этот небольшой этюд или эссе, но меня он пленяет какой-то неизбывной любовью автора к своим персонажам, о чём я уже писал и что хочется повторить. И эта любовь к людям - героям книг Сартакова - важнейшая черта творчества ушедшего от нас писателя, оставившего нам свои богатства.