Это последняя книга Сергея Венедиктовича Сартакова (1908-2005), вышедшая в 2003 году в московском издательстве "Профиздат" благодаря поддержке администрации города Красноярска.

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРШИЛАСЬ

...Через несколько месяцев на улицах Омска развелось невероятное количество разномастной шпаны: разбойников, карманников, насильников... Ходить затемно стало небезопасно. Жители принялись создавать добровольные ночные отряды, вооружённые чем попало - чаще всего домашним инвентарём (лом, топор и пр.), но у некоторых, как у папы, было оружие посерьёзней - охотничья берданка, а то и двустволка. Под такой защитой ночи проходили как-то спокойнее.

Всё остальное было пока привычно... И наше музыкальное трио всё ещё собиралось по вечерам. Пока папа настраивал мандолину, мы с Мишей (мама подпевала) затягивали: "Боже, царя храни!.." Пели не из озорства, а просто по привычке и потому, что до отречения царя жилось спокойней и легче. Папа усаживался в кресло с мандолиной и, наоборот, начинал играть "Марсельезу", так как считал, что всё произошедшее свершилось на благо. А "новое время - новые песни"...

О РОМАНЕ "ХРЕБТЫ CАЯНСКИЕ"

...Помню, ещё в юности я дал себе зарок: написать книгу о Саянах. "Была ночь. И он был один" - такими словами я хотел начать роман. "Была ночь. И он был с ней вдвоём" - так должен завершиться роман.

Кроме этого никаких замыслов у меня пока не было. Но сердце подсказывало, что роман я напишу, работа будет трудной и долгой, но прекрасной.

Когда я стал писателем, я действительно сдержал ту юношескую клятву и написал роман "Хребты Саянские", работа над которым заняла 18 лет. Вроде бы долго... Но трудно ли? Не могу сказать. Трудностей я не заметил, потому что занимался любимым делом, и оно было для меня прекрасно.

Не стану вспоминать, сколько сотен черновых страниц исписано пером. Замечу лишь, что лучше всего мне писалось где-нибудь на природе - в лесу, среди скал, на берегу реки - везде, где можно было пристроить листок прямо на коленях, нежели за удобным письменным столом.

ГНЕВ КОМАНДАРМА

Вот уже несколько дней все были взбудоражены слухом о том, что в скором времени наше строительство посетит сам легендарный командарм Василий Константинович Блюхер.

Я давно мечтал воочию увидеть человека, о подвигах которого пели песни и слагали сказания. Всё-таки я уже почти год служу в армии под его командованием, а самого Блюхера так и не видел. В тот памятный день стояла ясная солнечная погода. Блюхер, сопровождаемый свитой военных чином пониже, проследовал по улице к центру нашего строительства. Около конюшен их ждали наши начальники, находившиеся в полуобморочном состоянии.

Меня никто не приглашал, поэтому я постоял немного на улице, издали посмотрел на Блюхера и, обескураженный происходящим, вернулся к себе в кабинет. Прошло часа полтора, как вдруг ко мне ворвался Бежуткин: лицо белее мела, пот льёт градом, в то же время человек трясётся, словно только что вернулся с мороза.

- Да что случилось-то? Расскажи толком!

- Ужас! Кошмар! - закатил глаза Бежуткин. - Пошёл я к конюшням - на командарма посмотреть. Слышу - ругается товарищ Блюхер страшно, матерится, как сапожник... - Бежуткин оглянулся. - Бьёт носком сапога по стенам, кричит, дескать, что у вас тут за г... положено! Всем досталось! Я хотел тихонько развернуться и уйти от греха подальше, а тут новая напасть. Хлебопёк, будь он неладен, тащит какого-то красноармейца из новобранцев, а у того буханка хлеба в руках. Парнишка упирается, слёзы ручьём льются, а хлебопёк волочёт его к командарму. Блюхер ещё больше обозлился, спрашивает: "В чём дело?" Хлебопёк говорит, так, мол, и так, товарищ командарм, украл он у меня буханку. Новобранец плачет: "Виноват я, но очень есть хотелось, мы несколько дней без хлеба!" Блюхер поморщился, будто ему муха какая-то досадила. "Есть, - говорит, - хочешь?!" Зло так сказал... Я чую, сейчас что-то страшное случится. Все замолчали, смотрят, что будет. Командарм достал из кобуры револьвер и выстрелил мальчишке прямо в висок. Красноармеец упал навзничь, подергался и затих. Кто-то из свиты его тут же прочь оттащил. А Блюхер посмотрел на револьвер, потёр его о рукав шинели и на окружающих взгляд перевёл. "Больше, - говорит, - никто есть не хочет?" Все глаза прячут. А он спокойно так, как будто ничего не произошло, сменил тон и уже спокойно объявил: переходим, мол, к следующему вопросу.

Бежуткин закончил, налил себе воды из графина и стал пить, клацая зубами. Эмоциональный порыв уже угас, и по лицу его было видно, что на него накатила новая волна страха: "И зачем я всё это рассказал?"

- Сергей Венедиктович, очень вас прошу, - взмолился он, - не говорите об этом никому!

- Да что вы, конечно. Выпейте воды, успокойтесь.

Бежуткин с благодарностью посмотрел на меня, но тут же снова отвёл глаза в сторону.

Мы не доверяли друг другу...

СМЕРТЬ СТАЛИНА

...Помню, как люди большими толпами собирались у репродукторов, жадно ловя каждое слово. Все слушали последние сводки о здоровье Сталина. Кто-то всхлипывал, кто-то прятал глаза. Но ощущение было жуткое: как будто надвигается конец света.

А потом всё кончилось. Сталин умер.

Плакали в основном искренне - многие и в самом деле не представляли, как повернётся жизнь без вождя.

Мне не довелось видеть Сталина близко, хотя я бывал в ЦК ВКП(б) по делам Красноярского отделения СП. И мне ни разу не пришло в голову использовать своё положение для получения каких-либо благ себе лично. Но помню, как один из моих коллег хвастался, что ездил в Москву и отдал в специальное окно рядом с Никольскими воротами подарок для товарища Сталина - свою книгу с дарственной надписью. Уж не знаю, совпадение ли это или нет, но рассказчик как раз тогда получил Государственную премию - якобы именно за ту подаренную книгу.

Я никогда не использовал имя Сталина в своих произведениях, чтобы придать им большее "общественно-политическое" звучание, как говорили в те времена. Но и после ХХ съезда, когда все вдруг "прозрели", я не примкнул к тем, кто с каждой трибуны в духе "последних решений партии" принялся яро разоблачать "культ личности". Мне ближе высказывание, что, мол, "был культ, но была и личность". Но всё же хочу особо подчеркнуть, что я никогда ни мысленно, ни вслух не оправдывал чудовищных репрессий, ни сталинских, ни любых других, и того огромного ущерба, который они нанесли нашей стране.