Станислав Ежи Лец однажды заметил: "Не ждите слишком многого от конца света". Это ироническое снижение трагического пафоса вполне свойственно комедии Мольера в постановке, осуществлённой в Норильске заслуженным артистом России Александром Исаковым, заслуженным художником России Михаилом Мокровым и балетмейстером Николаем Реутовым.

С одной стороны, домашний мир Гарпагона (заслуженный артист России Сергей Ребрий) строг и нерушим. Погружён в черноту кулис, заключён в клетку (у каждого - своя камера!), вроде бы плотно зашнурован и застёгнут. С другой - ничто не может противостоять движению, стихии жизни, которая всё сильнее и разрушительнее присутствует в каждой малости и набирает обороты. И шнуровки распускаются, и клетки перемещаются, и чёрный цвет разряжается контрастными бликами, а к финалу вовсе "съедается" агрессивными свадебными цветочками, и молодые герои, лёгкими движениями рук раздвигающие "решётки" своих камер, азартно танцуют, выражая тем самым смятение, любовь, ревность и что-то ещё...

Да и сам хозяин, появившись в начале с лопатой в руках, чтобы вырыть яму и спрятать богатство, оставляет скоро это мрачноватое занятие, вальсирует с драгоценной шкатулочкой по дому, летает от портала к порталу в мечтах о предстоящей свадьбе и прекрасной Марианне (Людмила Каевицер), устраивает общий переполох, созывая всех корабельным колоколом, а к финалу сам свободно играет "прутьями" уже никому не нужных решёток, используя их... как резинки от рогатки, чтобы пульнуть в ненавистного Валера (Пётр Новиков), покусившегося на его сокровище.

Норильский Скупой - это современный "мужчина переходного возраста", вырастивший детей и решивший немножко пожить для себя, единственный в спектакле белый клоун, то и дело снимающий маску и разрушающий последнюю границу между артистом и зрителями. Он идёт через зрительный зал, чтобы начать спектакль, он отдаёт лопату в первый ряд подержать, пока разговаривает с Лафлешем (Павел Авдеев), он произносит, сняв колпак, монолог в зал о том, как трудно справиться с повзрослевшими детьми, с какой-то совершенно обыденной современной интонацией. Он, в сущности, "наш" человек, существующий в предлагаемых обстоятельствах намного естественнее, даже искреннее тех, кто ему по пьесе противопоставлен.

Кажется иногда, что и страдая нельзя терять самоиронии, этого замечательного средства от крайностей "душевного стриптиза". Сцена первого значительного конфликта отца и сына (Рамиль Кагарманов) завершается комично: снятые с Клеанта башмаки в руках Гарпагона принимают характерную для чаплинского героя позицию, превращаются в самостоятельный образ и, как пирожки у самого "великого немого", тоже приходят в игровое движение. Сцена отцовского проклятия и последовавшей за этим сыновней попытки самоубийства фактически "продана" настолько услужливо спускающейся сверху верёвкой, что эта её вкрадчивость и сиюминутная готовность к употреблению каждый раз вызывает смех в зале.

Размышляя о трагической силе денег, разрушающей человеческие связи, Гарпагон одним жестом напоминает уже нашего "солнечного клоуна", играя, подобно Олегу Попову, с лучом света. А в знаменитой сцене сумасшествия, безусловно трагической, Гарпагон по-настоящему разъярён и безутешен, но то и дело смешон, и соль в том, что не только для зрителей, но и для самого себя. Кажется даже, что смотрит с лукавой усмешкой в зал: не скинетесь ли, господа, в пользу несчастного, обделённого судьбой? Нет, не скинетесь, знаем мы вас, сами такие...

С прошлым, как известно, расстаются, смеясь. И нам ли, пережившим не одну смену эпох, не знать, что конец старого света чреват началом нового, который, впрочем, чреват старым... В доме бедолаги Гарпагона тоже разбивались сердца, рушились устои, да он и сам пустил в ход тот динамит, что взорвал привычную ложь, охранявшую прежний покой.