Ещё в 1999 году я писал о ней как о создательнице и руководителе музея истории медицины при краевой больнице (статья в "Красноярском рабочем" называлась "Из породы чокнутых" - так она сама себя, кстати, тогда охарактеризовала). Сейчас музеем руководит её дочь Людмила, но Тамара Александровна от жизни не отрывается, держит руку на пульсе времени, внимательно читает нашу газету, а в октябре планирует отметить бриллиантовую свадьбу со своим супругом, Александром Константиновичем Кулаковым. Поводом же для письма в газету послужила моя статья "Не щепки, а люди!" ("Красноярский рабочий" от 1.11.2007 г.), посвящённая трагическим судьбам людей, пострадавших от сталинского террора. Статья эта задела Тамару Александровну, и она решила мне возразить. Чем внимательнее я вчитывался в её письмо, тем отчётливее понимал, что эти "возражения" не оправдывают, а лишь разъясняют глубинную суть минувшей эпохи. Впрочем, дадим ей слово.

"Я из семьи "лишенцев". Мой папа был мастер золотые руки, умел делать всё, что нужно было в крестьянском хозяйстве. Он был единственным овчинником на три деревни. В 1932 году его арестовали как врага народа. Я видела в архиве подлый донос на него. Ясно, что писал его злой, завистливый человек, безграмотный, судя по почерку и многочисленным ошибкам в каждом слове. В доносе папу называли фабрикантом и агитатором против советской власти. Во время конфискации имущества у так называемого фабриканта было изъято: чан и два скребка, одна лошадь, одна корова, 6 куриц, два пуда муки, 16 пудов пшеницы, да ещё дом, единственный в деревне, где были сделанные его руками венецианские окна.

После ареста его увезли в Минусинскую тюрьму. Там он сразу объявил голодовку с требованием пересмотра дела, потом отказался от воды, после чего дело немедленно пересмотрели, освободили из тюрьмы и направили его со всей семьёй в совхоз НКВД, что располагался рядом с Абаканом. В бумагах было сказано, что "направляется в концлагерь". Но это был обычный овощеводческий совхоз, никаких часовых, оград и прочего. Работающим платили обычную зарплату. Просто было запрещено "виновным" покидать эту территорию. Значит, им всё-таки доверяли... Люди жили в бараках. Для каждой семьи - комната, и громадная общая кухня с плитами и русской печью для всех. В этой кухне все жильцы справляли вместе праздники. Я это чётко помню. В совхозе был фельдшерский пункт и начальная школа, куда я пошла в первый класс... Зимой ходили на лыжах, катались на коньках, летом - лапта, городки, прятки, купание. Субботними и воскресными вечерами взрослые сидели на лавочках и пели... А как пели! Больше таких песен я не слышала!

Хочется, чтобы вы поняли: в этой жизни всё зависит от человека и его душевной доброты, стремлений и веры. Сильных духом нельзя поставить на колени. Папа мой был "лишенец", а я была и в октябрятах, и в пионерах, потом и в комсомоле. Я была активной участницей художественной самодеятельности. От имени пионеров города приветствовала майскую демонстрацию (голос был очень звонкий).

Несколько слов о попах (есть священники, а есть "попы"). Мой папа был глубоко верующий человек, а попа, который был у них в деревне, терпеть не мог. Этот поп устраивал поборы с домов. После Пасхи особенно было больно смотреть, как семья попа выбрасывала крашеные яйца на берег реки, а ребятишки из бедняцких семей их подбирали и ели. Или - о казачестве. Мой дед рассказывал, как белогвардейские казаки заняли их деревню Шошино Минусинского уезда. Арестовали неугодных им крестьян, поставили на колени по росту, обнажили свои шашки и стали соревноваться - кто из казаков одним взмахом срубит больше голов. В числе обречённых был и мой дед. Он потом говорил, от страха в голове помутилось. Но вдруг почувствовал, кто-то трясёт его за плечи со словами: "Сват, сват!" А это оказался один из казаков, его дальний родственник. Он поднял его с колен и вытащил из шеренги обречённых. Остальным срубили головы у всех на глазах. Вот такая была встреча с казаками..."

Дальше в письме рассказывается о том, как спустя три года семью отпустили из "совхоза НКВД", и они переехали в Абакан, где жили до войны благополучно и весело. Люди работали, пели песни, "не было наркоманов, бомжей". "Появились велосипеды, патефоны, парни щеголяли в хромовых сапогах в гармошку, в костюмах, курили папиросы "Казбек"... Потом началась Великая Отечественная, брат ушёл на фронт, где и погиб. Отец же получил повестку, но не на фронт, а в трудовую армию - из-за того, что "в биографии была 58-я статья". "И когда я начала критиковать власти, то папа грустно и строго сказал: "Не трогай державу, она не при чём. Это всё злые и завистливые люди делают. Как говорит народ: "У одной матки, да разные поросятки". Запомни это". Часто я в своей жизни эти слова вспоминала!.."

Далее Тамара Александровна приводит несколько примеров из своей жизни, когда "злые люди" на неё доносили, а "добрые" представители власти по-отечески оберегали её от беды. Благодарна она и милиционеру, который ещё в юности дал ей совет быть поосторожнее в разговорах с незнакомыми, и начальнику районного КГБ в Туруханске, который показал ей папку доносов "доброхотов" на неё, молодого главного врача. "Мой вам отцовский совет, - сказал ей благородный чекист, - не афишируйте так ярко своё сочувствие к "58-й статье"... "Вот вам и истоки так называемого красного террора, которые исходят от самих людей, - "разные поросятки".

Автор письма критикует (весьма убедительно) реалии сегодняшней, постсоветской России, рассуждает о тлетворном влиянии Запада и завершает такими словами: "Вот и поделилась своими сомнениями. Обидно за поколение наших старших братьев и сестёр. Они-то жили и свято верили в "справедливость и правду на всей земле" (как писал Эдуард Асадов). В двадцать лет не вернулись с полей войны, защищая свою любимую Отчизну. А если бы не было войны, может, не было и того, что происходит сейчас. Ведь был потерян действительно золотой фонд и надежда страны".

Что ж, во многом Тамара Александровна права. И во многом я с ней согласен. Но - с серьёзными оговорками. Ведь не менее, чем войной, "золотой фонд страны" был подорван и сталинским террором. Да, конечно, "всё зависит от человека" - значит, и власть, которая над нами, тоже зависит от нас самих. И это власть создавала такую ситуацию в стране, когда "злые люди" (а они были и будут всегда, ибо зло неискоренимо) писали "подлые доносы" на хороших людей. Очень многих сажали и без доносов - по разнарядке свыше, по плану. Ну а с такой ностальгической теплотой описанный "концлагерь-совхоз НКВД" - это яркая метафора всего советского общества, где под строжайшим контролем "добрых" чекистов (и не очень добрых - ведь не всем же везло) законопослушные граждане могли работать, петь и плясать. Лишь бы не покидали пределов "зоны". Вся страна была громадным лагерем, ограждённым от мира "железным занавесом".

Почему же то время многими вспоминается с ностальгией и даже любовью? Может, лишь потому, что тогда они были здоровы и молоды, верили в светлое будущее, дружили, любили, пели... Но мне почему-то не хочется ностальгировать по утерянному коммунальному раю, по концентрационному "братству" и мнимому "единству партии и народа". И нынешние попытки возродить нечто подобное вызывают лишь отвращение. Да, и сегодняшняя Россия не рай и, похоже, никогда раем не станет... Но лучше жить на рискованном сквозняке свободы, чем в душной теплице тоталитаризма (красного ли, белого - всё равно).