К "урокам французского" императрица подходила достаточно критически, слушала наставников внимательно, а вот воплощать их рекомендации в жизнь не спешила.

Если Вольтер в письмах к Екатерине чаще витал всё-таки в философских далях, то Дидро, наоборот, очень подробно, как рецептуру лекарства, прописывал российской государыне, что и как делать, касаясь при этом не только вопросов государственного строительства, но и самых мелких деталей. Среди его записок Екатерине можно найти советы о том, как воспитывать подкидышей или, например, как преподавать молодым девицам анатомию.

Граф Сегюр так передаёт рассказ Екатерины о её встречах с Дидро: "Я долго с ним беседовала, но более из любопытства, чем с пользою. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами".

Екатерина уважала Дидро, но когда тот с горечью посетовал, что императрица не желает на практике применять его политологические разработки, она резонно заметила, что француз имеет дело с бумагой, а сама государыня с гораздо более тонкой и чувствительной материей - человеком. "После этого, - вспоминает Екатерина, - я ему показалась жалка, а ум мой узким и обыкновенным. Он стал говорить со мной только о литературе, и политика была изгнана из наших бесед". Кстати, Дидро действительно обиделся и не остался в долгу, заявив: "В ней душа Брута".

Поистине забавная история произошла с модным в те времена французским писателем Мерсье де ла Ривьером, издавшим сочинение "О естественном и существенном порядке политических обществ". Екатерина пригласила писателя в Россию и обещала ему солидное вознаграждение. Рандеву писателю императрица назначила в Москве, куда собиралась прибыть из Петербурга.

Вот что пишет о дальнейшем сама Екатерина: "Господин де ла Ривьер недолго собирался и по приезде своём немедленно нанял три смежных дома. Тотчас же переделал их совершенно и из парадных покоев сделал приёмные залы, а из прочих - комнаты для присутствия. Философ вообразил, что я призвала его в помощь мне для управления империей и для того, чтобы он сообщил нам свои познания и извлёк нас из тьмы невежества. Он над всеми этими комнатами прибил надписи пребольшими буквами: Департамент внутренних дел, Департамент торговли, Департамент юстиции, Департамент финансов, Отделение для сбора податей и пр. Вместе с тем он приглашал многих из жителей столицы, русских и иноземцев, которых ему представили как людей сведущих, явиться к нему для занятия различных должностей соответственно их способностям. Все это наделало шуму в Москве. Между тем я приехала и прекратила эту комедию. Я вывела законодателя из заблуждения. Несколько раз поговорила я с ним о его сочинении, и рассуждения его, признаюсь, мне понравились, потому что он был неглуп, но только честолюбие помутило его разум. Я как следует заплатила за все его издержки, и мы расстались довольные друг другом".

О том же случае Екатерина рассказала и Вольтеру: "Г. де ла Ривьер приехал к нам законодателем. Он полагал, что мы ходим на четвереньках, и был так любезен, что потрудился приехать к нам из Мартиники, чтобы учить нас ходить на двух ногах".

Приходилось Екатерине сталкиваться и с более радикальными предложениями. Известный своей страстью к приключениям французский писатель Бернарден де Сен Пьер, вдохновлённый появлением столь просвещённой императрицы, приехал к ней с предложением провести на российской земле социально-политический эксперимент - основать где-нибудь в степях "Республику свободных общин", нечто вроде фаланстеров Шарля Фурье. Екатерина, однако, не захотела с ним разговаривать, сочтя подобное предложение полным бредом.

Теоретики-мечтатели в роли практиков действительно иногда смешны и наивны, зато нередко подмечают то, что не в состоянии увидеть и проанализировать хлопотливый практик. Тот же Дидро высказал ряд очень точных замечаний и о самой Екатерине, и о тогдашних русских.

"Мне кажется вообще, - замечал он, - что ваши подданные грешат одной из двух крайностей: одни считают свою нацию слишком передовой, другие - слишком отсталой. Те, кто считают её слишком передовой, высказывают этим своё крайнее презрение к остальной Европе; те, кто считают её слишком отсталой, являются фанатическими поклонниками Европы. Первые никогда не выезжали из своей страны; вторые или не жили в ней достаточно долго, или не дали себе труда изучить её. Те и другие видят только внешность, одни - издали, другие - вблизи: внешность Парижа и внешность Петербурга. Я очень поразил бы их, если бы показал, что между обеими нациями существует такая же разница, как между человеком сильным и диким, ещё только познавшим зачатки цивилизации, и человеком деликатным и изысканным, но поражённым почти неизлечимой болезнью".

Как видим, философ в те времена чуть с большим оптимизмом смотрел на будущее России, чем Европы. "Вам предстоит заново создать молодую нацию, нам - омолодить старую нацию, - писал он Екатерине. - Наша задача, быть может, неосуществима. Ваша, конечно, очень трудна". Позже точно так же оценивали перспективы России и Европы многие отечественные славянофилы. Дожили подобные рассуждения и до нынешнего дня.

И ещё одно замечание Дидро, которое, конечно, не могло порадовать ни Екатерину, ни её подданных: "В характере русских замечается какой-то след панического ужаса, и это, очевидно, результат длинного ряда переворотов и продолжительного деспотизма. Они всегда как-то настороже, как будто ожидают землетрясения, будто в моральном отношении они чувствуют себя так, как в физическом отношении чувствуют себя жители Лиссабона" (в Лиссабоне незадолго до этого произошло сильное землетрясение, отсюда и образ).

И уж явно не мог понравиться российской самодержице прогноз, сделанный Дидро по поводу её собственного царствования. Здесь нет упоминания имени Екатерины, но адресат очевиден.

"Всякое правление, основанное на произволе, дурно; я не делаю здесь исключение и для правителя хорошего, твёрдого, справедливого и просвещённого, ибо такой правитель внушит привычку уважать и преданно служить любому правителю, каков бы он ни был. Он отнимет у народа право обсуждать, выражать свои желания или отвергать; право возражать, возражать даже тому, что благо... Он - добрый пастырь, который низводит своих подданных на положение скота, заставляя их забыть о чувстве свободы, которое трудно вернуть, раз оно утеряно; он обеспечивает подданным счастье на десять лет, но за это счастье потомки будут расплачиваться двадцатью веками бедствий".

Давно сказано, а как, однако, свежо звучит.

* * *

Материал подготовлен при содействии Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.