Самую видимую и активную роль в деле Лжедмитрия играла Польша - старый противник Московского государства, а главным мотивом, двигавшим поляками (помимо очевидных экспансионистских интересов), было стремление с помощью Лжедмитрия осуществить извечную польскую мечту - насадить на Руси католицизм. Сам Лжедмитрий, по наиболее распространённой версии, некто Григорий Отрепьев, бывший православный монах, отчего и получил в народе прозвище Расстрига, бежал в Польшу, перешёл в католичество и там, провозгласив себя царевичем, начал формировать отряд для похода на Москву.

Сразу же оговоримся, что версий здесь много и все они довольно темны, но, на мой взгляд, именно этой и стоит, вероятно, всё-таки придерживаться, поскольку её подтверждают, например, иезуиты, хорошо известные в те времена своей осведомлённостью. В "Историческом исследовании Литовского общества иезуитов" в 1603 году утверждалось: "Некто Дмитрий, настоящее имя Гришка, то есть Григорий, присвоил себе имя Дмитрий. Под чужой личиной он бежал из Московии к полякам".

Сам факт подлога иезуитов ничуть не смутил, слишком большим оказался соблазн воспользоваться ситуацией, а потому они стали помощниками Лжедмитрия во время его похода на Москву. Граф Дмитрий Толстой писал: "При нём находились два иезуита, Николай Черницкий и Андрей Лавицкий, но он употреблял их для дипломатических сношений, а вовсе не для распространения в России римско-католической веры".

Это верно, но дело объяснялось не отсутствием религиозного пыла у пана Черницкого и пана Лавицкого. Организаторов похода изрядно разочаровал и подвёл сам расстрига. Как выяснилось, самозванец к вопросам веры относился легковесно, питая равнодушие как к православным, так и к католическим традициям. В результате, когда он уже сидел на московском троне, русские пеняли ему за то, что он "ополячился" и не соблюдает православных обычаев, а поляки сетовали, что "царь" снова начал жить не как католик, а как православный. В его дворцовой страже легко уживались представители разных национальностей, стран и религий. Элиту телохранителей составляли три отборные сотни наёмников. Первой командовал француз Маржерет, типичный авантюрист, служивший до того Генриху IV во Франции, германскому императору, польскому королю и царю Борису. Две другие сотни возглавляли немец Кнутсен и шотландец Вандеман. Самозванец одинаково жаловал и папистов, и протестантов.

Точно так же легко пройдя между Сциллой и Харибдой, Лжедмитрий организовал и свою свадьбу с полячкой Мариной Мнишек, не пожелавшей, несмотря на русские традиции, при вступлении в брак с "царём" принять православие. Как свидетельствуют очевидцы, Лжедмитрий вышел из затруднительного положения, устроив перед церковным венчанием особый чин обручения во дворце, а затем в Успенском соборе совершил невиданный прежде на Руси обряд коронования царицы с миропомазанием, что и должно было заменить акт присоединения Марины к православию. За коронованием последовала обедня, а за обедней свадебный обряд, причём оба, и жених, и невеста, уклонились от причастия, таким образом, невеста оказалась не воссоединённой с православной церковью. Простые русские люди всей этой запутанной мошеннической операции, естественно, не поняли, и, если бы не подробные объяснения специально посланных в народ слуг князя Василия Шуйского (тот готовил заговор против самозванца, чтобы самому сесть на престол), большинство осталось бы в уверенности, что всё прошло, как и положено.

Впервые в русской истории западные иноземцы явились в Москву не по приглашению и не как люди зависимые, а как главные действующие лица. Впервые Москва заполнилась католиками, впервые московский двор начал жить не по русским, а по западным, точнее, польским законам. Впервые иностранцы стали помыкать русскими, как своими холопами, демонстративно показывая им, что они люди второго сорта. История пребывания поляков в Москве, а самозванец привез с собой огромную свиту, оккупировавшую весь центр города, полна издевательств незваных гостей над хозяевами дома. Это зафиксировано не только русскими источниками, но подтверждено и многими свидетельствами иностранцев, в том числе поляками. Один из них, некто Стадницкий, бывший всё это время в Москве, откровенно пишет: "Москвичам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними как со своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись допьяна, обижали женщин и девушек". К этому следует добавить, что поляки беспрерывно и целенаправленно оскорбляли религиозные чувства русских.

Пожалуй, только сотрудники польского посольства, постоянно проживавшие в Москве и хорошо знавшие русский характер, понимали, чем всё это может кончиться, а потому не раз пытались предупредить самозванца и бесчинствующих гостей о возможном народном взрыве. Предупреждения не помогли. К тому же не сидел без дела и князь Василий Шуйский. 17 мая 1606 года горожане под руководством людей Шуйского начали в центре Москвы погром. В ходе беспорядков разъярённая толпа убила Лже-дмитрия и сотни непрошеных гостей - поляков. Характерно, однако, что, несмотря на бушевавшую народную стихию, москвичи не тронули своих давних знакомых - Немецкая слобода никак не пострадала. Вся ненависть москвичей была направлена лишь на свиту Лжедмитрия.

То, что никому из москвичей в тот судный день не пришло в голову громить Немецкую слободу, не случайность. Точно так же дело обстояло и в других местах. Естественная ненависть русских к интервентам на иностранных купцов и специалистов ничуть не распространялась. Более того, известны случаи сотрудничества между русскими и иностранцами-старожилами, уже не ощущавшими себя в России чужаками. В Вологде иноземные купцы вошли в местный совет обороны края, чтобы действовать против самозванца "с головами и ратными людьми в думе заодно". В 1609 году, когда на время дорога на север до Белого моря стала безопасной и многие иностранные купцы смогли наконец добраться до торговой базы в Архангельске, они застали там своё добро в полной целости и сохранности. Как указывают свидетели, купцы "нашли свои английские и голландские суда, которые они никогда уже не надеялись видеть".

С воцарением на троне заговорщика Василия Шуйского Смута не прекратилась, а вступила в ещё более сложную фазу. В отличие от Лжедмитрия Шуйский не мог выдать себя за потомка Рюриков и апеллировать к наследственному праву на престол. В отличие от Годунова заговорщик не был законно избран собором, а значит, не мог, как царь Борис, претендовать на легитимность своей власти. Он опирался лишь на узкий круг сторонников и не мог сопротивляться той стихии, что уже бушевала в стране. Скоро объявился второй Лжедмитрий, "реанимированный" всё той же Польшей, он двинулся на Москву и встал лагерем у её стен в селе Тушино. Этот второй самозванец получил в русской истории прозвище Тушинский вор. В лагере вора, как на барахолке, был перемешан совершенно разный человеческий материал. Поляки и разномастные европейские наёмники. Лихие казаки-разбойники, служившие ещё первому самозванцу. Бояре и дворяне - принципиальные политические противники Шуйского, убеждённые в том, что он незаконно узурпировал власть. И, конечно, в большом количестве откровенные мародёры, вороньё без роду и племени, слетевшееся на падаль.

Пытаясь спасти положение, Шуйский пошёл по тому же пути, что и оба самозванца, то есть призвал на помощь наёмников. Так что на самом деле все стороны действовали в значительной степени под контролем иностранцев. В войсках у Шуйского служило до 15 тысяч шведов. У второго самозванца было до 20 тысяч разноязыкого сброда. Вся эта масса рыскала по русской земле и вела себя так, как обычно и ведут себя оккупанты, то есть грабила, убивала и насиловала.

Смута продолжилась и после падения Шуйского. Московское государство, казалось, навсегда перестало существовать. Польский король, воспользовавшись хаосом, завоевал западные и юго-восточные области Московского государства и считал себя государем всей Руси. Поляки снова сидели в Москве, опираясь на военный гарнизон. В то время многие русские соглашались признать любого государя, только бы в измученной стране наступил наконец покой. Одни готовы были смириться с правлением польского короля Сигизмунда и вели с ним переговоры, выторговывая для России лишь режим конституционной монархии. Другие приглашали на русский престол Максимилиана Габсбургского. А новгородцы позвали к себе шведского принца и активно рекомендовали его остальным русским.

В Англии, в свою очередь, всерьёз рассматривался проект английского протектората не только над северными территориями Руси, где главным образом располагались их торговые фактории, но и над всей русской землёй, ещё не занятой поляками и шведами. Как сообщают документы, король английский Иаков I "был увлечён планом послать армию в Россию, чтобы управлять ею через своего уполномоченного". Автором этого проекта считается Джон Меррик. Этот талантливый англичанин хорошо знал русских, работал на севере в Холмогорах во времена Грозного и Годунова. Меррик сообщал в те времена в Лондон, что сами русские начали переговоры с английскими агентами о возможности протектората, и гарантировал, что среди местного населения найдутся те, кто поможет войскам его величества занять стратегически важные города. Версия достоверная, учитывая, например, позицию новгородцев. Чем англичане в такой безвыходной ситуации были для русских хуже шведов?

В начале 1613 года английская власть приняла решение направить в Москву своих уполномоченных для окончательного решения вопроса о протекторате, но, когда они прибыли к месту назначения, ситуация уже коренным образом изменилась - у русских снова появился законный царь - Михаил Романов. На краю пропасти русские смогли всё же найти в себе силы изгнать из Москвы поляков, а затем в условиях разрухи и хаоса достойно и по тем временам максимально демократично избрать нового царя.

Иностранные кандидатуры на Земском соборе уже не обсуждались. Первая резолюция собора гласила: "Ни польского, ни шведского, ни иных немецких вер, и ни из каких неправославных государств на Московское государство не выбирать".

* * *

Материал подготовлен при содействии Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.