...Они познакомились, когда он еще учился в Иркутском университете. Произошло это судьбоносное событие в органном зале - в бывшем польском костеле. Она сидела рядом - слушала Баха, прикрыв глаза. Веки ее трепетали. На щеке, обращенной к нему, была маленькая коричневая родинка. В мочке уха сверкала золотая капелька сережки.

Он знал, что музыку надо слушать, но он умел только смотреть. Орган был похож на огромный старинный буфет из светлого орехового дерева. Потом появился скрипач, поерзал сизым подбородком, подложил белую салфетку под скрипку и взмахнул смычком, прикрыл глаза и вкусно шевельнул яркими губами. Рядом с ним усердно работал могучий контрабасист с руками кузнеца. Было очень интересно - смотреть.

На этом концерте они и познакомились.

Не все ли равно, как их звали? Он. Она. Они.

Эта история - вроде басни. Нет - вроде песни.

Лирическая схема. Программа для компьютера. Он. Она. Любовь, измена, свобода, природа, любовь, страсть, верность, любовь до гроба.

Беглый очерк. Небрежная лихая пробежка по кромке чужой судьбы. Подробно писать о чужих делах некогда - своих личных забот хватает.

Короче, любовь вспыхнула легко и быстро, как июньская горка тополиного пуха, - и так же быстро погасла. С ее стороны. Она ему, видите ли, изменила. Эпизод настолько банальный, что не хочется и описывать. Сколько можно -одно и то же, одно и то же.

Он простился с ней по-хорошему и уехал в деревню. Он ведь родом был из деревни. Вот и вернулся к родным истокам. На краю деревни протекал ручей. И он, снедаемый жаждой, разочарованный горожанин, припал к живительному источнику, дабы причаститься к глубинным корневым родниковым водам, некогда вспоившим его... и так далее. В тот же день у него началось бурное диспепсическое расстройство. Местный доктор сказал, что из ручья пить воду не следует - она отнюдь не целебная: выше по течению расположена свиноферма.

Так его встретила родная земля.

Подлечившись, он покинул деревню и устроился на работу в лесничество, инспектором, что ли. Он жил в окружении дикой природы, он мнил себя Жан Жаком Руссо и Генри Дэвидом Торо, а иногда он бродил по лесам и полям с блокнотом, и тогда ему казалось, что он почти Михаил Пришвин. Кукушка пророчила ему долгий срок, жаворонки дружным хором исполняли ему сладкие песни, неутомимый дятел стучал в его сердце, медленно заживающее от неверной любви.

Он ходил в простых хлопчатобумажных штанах и мягкой бязевой рубашке, а в сырую погоду надевал телогрейку. Он был свободен и счастлив, и сердце его почти избавилось от любовной хворобы. Гной тоски и страсти вытек из его души. Успокоенная душа покрылась нежной коростой. Было совсем не больно. Так, ныло чуть-чуть.

Но в один прекрасный сентябрьский вечер, когда он сидел на чистом крыльце своего бревенчатого дома, вернулась она. Пережитые страдания сделали ее еще прекраснее: тени вокруг глаз лишь усилили колдовской блеск ее фиалковых радужных оболочек, а ее расширенные черные зрачки были подобны направленной на него в упор безжалостной двустволке. Ее запекшиеся губы притягивали его как магнит. Ее исхудавшие руки были слабы и всемогущи. Она упала перед ним на колени - и он подхватил ее на руки, и занес в свое убогое жилище. "Спаси, спаси меня..." -шептала она. - "Нет, - возражал он, задыхаясь и дрожа, - это ты должна меня спасти". Они долго спасали друг друга. Но прежде всего он ее накормил.

И весь вечер она стонала и плакала, словно кающаяся и умирающая Магдалина. А ночью она воскресла - и обрушилась на него всей страстью своего опытного прекрасного тела, она взбудоражила все клеточки его организма, она разбудила в нем - нет, не зверя, а целое стадо зверей и птиц: в нем проснулся петух и фальшиво запел, в нем проснулся козел и затряс бородой и рогами, в нем проснулся орангутанг и до хруста сжал ее нежные плечи в железных объятиях, в нем проснулся осел - чемпион сладострастия - и она закричала от наслаждения, и он тоже вы-крикнул что-то невразумительное, словно пытался ее перекричать, и грянул духовой оркестр, и вспыхнул золотой костер их любви, и он потерял рассудок, потому что любовь так сильна, так всемогуща, так ослепительна... ну и так далее... и костер их любви пылал до утра, до рассвета, до изнеможения. В этом костре и сгорела его хрупкая свобода.

...С тех пор прошло много лет - и они живут дружно, и он больше не перечитывает ни Торо, ни Пришвина, ни Руссо, он ведь стал таким деловым-деловым, ему просто не хватает времени, но он не жалеет об этом, он ни о чем не жалеет, он счастлив, а если человек счастлив - зачем ему ваша свобода?

Однажды он проезжал на своей темно-синей "тойоте" по глухой проселочной дороге - и вдруг увидел слева, на зеленом холме, тот старый бревенчатый домик, ныне заброшенный, в котором когда-то, давным-давно... - но он не успел додумать эту сладкую мысль и довспоминать свое нежное воспоминание, потому что "тойота" слишком уж быстро промчалась мимо и вынесла его на широкое шоссе, сверкающее от дождя и солнца, гладкое и прямое, как железная линейка.

И прощай.

По этой прекрасной, прямой и широкой дороге несутся одинаковые замечательные машины, и в каждой машине сидят одинаковые счастливые люди, они так похожи друг на друга, что я не могу, как ни пытаюсь, их различить, не могу отличить среди них моего героя - где он? кто он? куда он мчится? каков он из себя? - Ведь я так и не успел описать его внешность - портрет без лица! - и теперь уж никак не успею, просто не смогу: он слишком похож на меня, на тебя, и на вас, и на всех нас, дорогие мои господа и товарищи.